— И что же?
— На другой день меня арестовали. Насколько я понимаю, это люди Оберлендера. И если он имеет такой контингент, как герр Петренко, то вряд ли он добьется каких-то успехов в своей работе.
— Я всегда ему говорил, что русским нельзя доверять. Их можно заставить работать только под дулом автомата. Каждый второй агент, которых готовит Оберлендер, не возвращается. Доктор, конечно, ищет козлов отпущения, видит во всем козни НКВД, а дело проще — русским нельзя доверять! Ну, а что это за история с Бергманном?
— Не знаю, что вам об этом говорили. Бергманн не знает немецкой орфографии.
— Это верно. Я сам проверил. И с таким материалом приходится работать! — перебил Дойблер.
— Бергманн попросил меня перепечатывать для него кое-какие материалы, исправляя его ошибки. И я, как дура, согласилась. Недаром говорят, не делай добра, никто тебе зла не сделает. Оберлендеру я сказала, что делала эту работу за плату. Какая там плата. Флакон духов. Плитка шоколада. Нужны они мне. Он так просил. Чуть ли не на коленях стоял. И я, как дура, согласилась, — повторила Ларсон. — А у Бергманна какие-то люди сбежали. Словом, что-то случилось не так. И ему тоже понадобился козел отпущения…
— Бергманн не будет больше работать в гестапо. Об этом я позабочусь. А вы расскажите мне подробней о людях Оберлендера на Николаевской.
Ларсон рассказала.
— Я еще сделаю из вас настоящую разведчицу, — пообещал Дойблер.
Глава седьмая
Прошло обильное таяние снегов. Потом солнце стало уже припекать. В июне появились первые овощи и фрукты. Солдатский рацион пополнился витаминами. На базаре появилась редиска. Пучок стоил пятьдесят рублей. Во дворе, где жила Астрид, росла жердела. Ребятишки обнесли ее еще зеленой. Жители города по-прежнему голодали, но с появлением зелени все-таки стало немного легче.
Рыбакам разрешили выйти в море: немецкой армии нужна была рыба. На каждой байде, выходящей в море, находился немец или немецкий прислужник. За байдами с берега следили германские артиллеристы и пулеметчики, укрывшиеся в бетонированных дотах, выстроенных за зиму на побережье Азовского моря.
Но как бы ни был строг контроль, рыбаки ухитрялись припрятать рыбы и для себя, а следовательно, появилась она и на базаре.
Офицеры хозяйственного отдела обжирались черной икрой. Деликатес, который многим прежде и не снился, теперь входил в обычное дневное меню.
Богатство края предстало перед глазами немецкого солдата во всем его многообразии и обилии. Представителям национал-социалистской партии в армии не надо было больше разъяснять, зачем германская армия забралась в глубь России.
Изменился и тон военных сводок. Победные звуки фанфар все чаще звучали перед сообщениями «Из главной ставки фюрера».
Предположения, которые высказывал Кёле, подтвердились. Даже по сводкам стало ясно, что основной удар летом сорок второго года немцы решили нанести на Южном фронте.
Приходя вечером домой, Астрид включала приемник: «Непобедимые германские армии прорвали фронт в районе Клетской. Попытки русских восстановить положение, их контратаки не имели никакого успеха. Наши доблестные войска форсировали Дон. Пал Ростов. Теперь уже ничто не может остановить победоносного движения германских армий, ведомых военным гением фюрера, к богатейшим нефтеносным районам Кавказа!» — вещал торжественным тоном голос берлинского диктора.
Когда все вокруг засыпало, в полночь, при потушенном свете Астрид слушала Москву:
«Советские войска вели тяжелые бои с превосходящими силами противника в районе Раздорской и Цимлянской.
Где бы, в каком месте враг ни переходил в наступление, наши славные воины дают ему достойный отпор. Южнее Клетской гвардейцы Болотов, Самойлов, Алейников, Беликов, обороняя небольшую высоту в течение прошедшего дня, подбили пятнадцать танков противника, а остальные пятнадцать заставили повернуть вспять.
Продолжались ожесточенные бои в районе станции Суровикино и станции Рычково. Частью сил советские войска переправились на восточный берег Дона и организовали там оборону.
Враг будет разбит! Победа будет за нами!
Смерть немецким оккупантам!»
Астрид получила от Кёле письмо. Ничего особенного. «Мы уже в деле…» — писал он. Ниже: «У вас, Астрид, были достойные учителя латыни, а вы — прилежной студенткой: в вашем латинском я не обнаружил ни одной ошибки».
В последний момент Астрид решила не просто вставить в письмо «Dea gratias», а процитировала кусок из послания Павла римлянам. Этот отрывок гласил о необходимости человеку стойко переносить все испытания и хорошо ложился в контекст ее письма.