В ответе Кёле чувствовалась похвала в ее адрес, «Мы уже в деле», — писал он, и это означало, что ее сведения переданы по назначению, «в дело».
В первых числах августа ее вызвал майор Нейман.
— Я надеюсь, фрау Ларсон, вы отправитесь вместе с отделом на восток вслед за наступающей немецкой армией?
— Мы переезжаем? Как скоро? И куда?
— Это вопрос нескольких дней. Я послал Видеманна в Ростов, чтобы он подыскал нам в городе помещение.
— Можно мне подумать? — спросила Астрид.
— О чем же думать? Разве вы не связали свою судьбу с германской армией?
— Господин майор, я ведь все-таки остаюсь шведкой. Мой король, мое государство не воюет. К тому же у меня здесь удобная квартира.
— В Ростове у вас тоже квартира.
— Хорошо. В Ростов я с вами поеду. Но если придется дальше? В Сибирь! Увольте! Я уже намерзлась там!
— В Сибирь, фрау Ларсон, мы не пойдем!
Через три дня к зданию, где помещался хозяйственный отдел, подкатили грузовики. Солдаты и русские пленные из хозяйственной команды, которая снова была организована при отделе, стали грузить имущество в автомобили.
Квартиру в Таганроге Ларсон оставила за собой. Полина Георгиевна с дочкой временно переселились туда.
По дороге в Ростов Астрид видела сгоревшие и разбитые танки и автомашины русских и немецких марок. Возле них трупы. Кое-где высились свежие холмики — захоронения погибших. По всей вероятности, это были захоронения русских. Немцы свозили своих солдат с этого участка фронта в Таганрог и хоронили не на кладбище, а в городском парке, в углу, неподалеку от клуба имени Сталина.
Ростов лежал в развалинах. Особенно много разрушенных домов было на улице Энгельса, Буденновском и Ворошиловском проспектах.
В ноябре сорок первого года, когда она приехала в город с Дойблером, Пушкинская улица была почти цела. Теперь и на Пушкинской высились груды битого кирпича, обгоревшие, закопченные остовы зданий с зияющими проемами выбитых окон.
В своей квартире она тоже застала полный раскардаш: дверь сломана, стекла выбиты, на стенах пулевые отметины. Нейман предложил поменять квартиру, но она отказалась. Ведь именно в этой квартире ее должен найти связной.
Урбан прислал солдат из строительной команды, и они все сделали: окна, дверь.
Из соседей мало кто остался в городе. Те, которые не выехали, держались с ней настороженно: холодно раскланивались. А некоторые даже отворачивались при встрече.
Однажды Ларсон во дворе увидела соседку Вассу Макаровну — старую женщину, трое сыновей которой были на фронте. В сумке у Астрид была банка мясных консервов и кулек с крупой. Она достала консервы и протянула их соседке. Васса Макаровна холодно посмотрела на нее:
— Нам немецкого не нужно.
— Это не немецкое, это русские консервы.
— Русские? Значит, награбленное. Ворованное тем более не возьму!
С этого дня Астрид сама стала избегать соседей. А Васса Макаровна будто специально подкарауливала ее. И ее взгляд, полный презрения и ненависти, был красноречивее слов.
В Таганроге для Полины Георгиевны она была просто шведкой, которая оказалась в полосе военных действий. Васса Макаровна видела в ней изменщицу, вражину, пособницу убийц.
— Как притворялась-то при Павле, — говорила она женщинам во дворе. — Хорошо, что не дожил Паша до такого позора. Ведь любил он ее, любил. И мы ее считали своей.
— А что ей делать, как жить? Не по своей ведь воле к немцам попала, — возразил кто-то.
— Не скажи! Не по своей? А куда это она в октябре прошлого года смоталась? А потом с немцами явилась. Ненавижу!
Ларсон старалась приходить домой поздно. Прошмыгивала темными подъездами в дом, потихоньку поднималась по лестнице на второй этаж и запиралась на все замки.
Урбана попросила не приходить к ней.
Он был удручен, растерян и печален.
— Но почему? — спрашивал он. — Что случилось? Хотите, я поговорю с этими женщинами, объясню им?
— Что вы можете объяснить? И на каком языке вы с ними будете говорить? Для них вы — немец, враг! А я — продажная.
— Но так же нельзя, Астрид! Тогда вам надо съехать с этой квартиры.
— Я привязана к этому месту, Матиас. Я жила здесь с Олечкой, с Павлом! — Не могла же она объяснить ему истинную причину, которая заставляла ее жить в этой квартире и стоически все переносить.
Иногда она оставалась ночевать в хозяйственном отделе. В приемной майора Неймана стоял диван, готовый ее всегда приютить. Это не ускользнуло от внимания доктора Оберлендера.