— В Таганроге я предлагал вам комнату при отделе, но вы отказались. Кроме того, вы здесь обходитесь без прислуги. Или вы так уже втянулись в солдатский быт? — иронически спросил он.
— Разве вы не знаете, доктор, сколько у меня сейчас работы? Бывает так, что у меня не хватает сил дойти до дому.
Работы действительно было много. Ростов стал перевалочной базой для группы армий «А», которую возглавлял генерал-фельдмаршал Лист, и для группы армий «Б», командование которой принял фельдмаршал Бок.
В кабинете Неймана висела большая карта Южного фронта. Майор каждый день «обновлял» ее, перекалывал флажки, которые все дальше углублялись в предгорья Кавказа и подступали к Сталинграду.
У Астрид накопилось довольно много информации, но она носила оперативный характер. Сведения быстро устаревали, а связной не являлся.
И все же у нее бывали часы отдохновения. Воспоминания о годах, проведенных в стенах этой квартиры на Пушкинской, надежда на будущее поддерживали ее силы.
Сколько счастливых часов, дней, лет провела она в этом доме! Сюда часто приходили друзья Павла. Она бежала в гастроном, покупала пахучую чайную колбасу, сыр, франзоли. Иногда брала бутылочку вина «Шато-Икэм». Они нередко засиживались до часу, до двух ночи. И о чем только за это время они не говорили: перелеты Чкалова, дрейф Папанина к Северному полюсу, события в Испании…
Но были и грустные вечера. Всю страну взволновала гибель самого большого в мире самолета «Максим Горький». Погибли все пассажиры. А их насчитывались десятки.
Павел тяжело переживал смерть Серго Орджоникидзе. Один раз он встретился с ним, и эта встреча запомнилась ему на всю жизнь. Особенно Павла поразило то, что Орджоникидзе был в старых подкривленных сапогах, не подбитых набойками.
Как эфемерна все-таки человеческая жизнь! Тоненький волосок! Оборвался и все!
Никто из них не мог и подумать тогда, что самому Павлу осталось жить недолго. Его и еще одного инженера бомба разорвала в клочья. Астрид даже не видела его мертвым. Оба гроба были закрыты. Останки погребли на Братском кладбище. После похорон Астрид редко ходила на кладбище. Павел жил в ее мыслях, в ее сердце. И еще в фотографиях.
Когда ей бывало совсем плохо, она доставала фотографии и подолгу рассматривала их.
Когда Павел погиб, Астрид хотела пойти в армию. В военкомате ее долго расспрашивал военный со шпалой на петлицах: знает ли она радио, нет ли у нее познаний в медицине? Но, увы, ни в радиотехнике, ни в медицине она ничего не понимала. Спустя какое-то время повесткой ее пригласили в военкомат. На этот раз с ней говорил майор госбезопасности. Стоял жаркий день. Фуражка с красным околышем лежала тут же, на столе, а майор то и дело вытирал платком потевший лоб и небольшую лысину на макушке.
— Меня зовут Николай Иванович, — назвался он. Потом спросил, знает ли она Зинаиду Рихтер.
Да, она знает эту женщину. А что ей известно об организации «Самопомощь»?
— Ну, это немцы, проживающие в России. Они объединились, чтобы помогать друг другу.
— Вам говорил Павел Сергеевич о том, что он тоже входил в эту организацию?
— Нет, он никогда мне этого не говорил.
— Я знаю, что вы любили Павла Сергеевича. И мы его очень ценили.
— Мы? Кто это — мы?
— Органы госбезопасности, — сказал майор, глядя на Астрид немигающим взглядом.
— Вы что-то путаете, товарищ майор. Павел ничего от меня не скрывал. Мы жили с ним, как говорят русские, душа в душу.
— Я это знаю. Поэтому и говорю сейчас с вами так откровенно. Мы надеемся, что вы замените Павла Сергеевича и вместо него войдете в организацию «Самопомощь». По нашим сведениям, большинство ее членов так или иначе работает на гитлеровскую Германию.
Прошел всего год после того памятного разговора. А ей кажется, прошли годы. Столько событий! Она попала в совсем другой, страшный мир. Война все разметала, разрушила. Осиротила тысячи семей. Нет и никогда не будет больше Павла. И увидит ли она когда-нибудь свою девочку?
Каждое утро надо было идти на службу. Встречаться с соседями, а ночью оставаться одной со своими грустными мыслями. В Таганроге все было иначе. Там был Кёле. Было конкретное дело, требовавшее всех сил ее ума и сердца. Наконец, там был Урбан. А здесь его как бы и не было. На службе ни о чем не поговоришь. А в доме она не хотела, а точнее, не могла его видеть: все здесь ей напоминало о Павле. Урбан почувствовал перемену. И тоже стал замкнут и немногословен.