Именно отцу, первому, Астрид сказала, что намерена выйти замуж за русского инженера Павла Самсонова. Павел явно нравился отцу. Он ценил его как инженера. Правда, когда он узнал, что Астрид должна уехать с Павлом в Россию, то огорчился. Он любил Астрид. Астрид была «папиной дочкой», а ее брат Хайнц — «маминым сынком». Отец пытался было уговорить Павла остаться в Швеции. Предлагал ему даже стать компаньоном. Но Павел, к удивлению отца, отказался от столь лестного предложения. Он объяснил это тем, что новая Россия нуждается в нем как в специалисте, что он принадлежит к русской интеллигенции, а ее лучшие представители всегда были с народом, всегда разделяли с ним и беды и радости.
Отцу импонировал этот поступок Павла.
Мать вначале была категорически против брака своей дочери с русским. Она происходила из старинной дворянской прусской семьи. Это по ее настоянию Астрид поехала учиться в Германию. В Мюнхен она отправила учиться и сына.
После смерти отца Хайнц взял фамилию матери Берг. В тридцать седьмом году Хайнц Берг разорвал соглашение с Внешторгом СССР, а переписка Астрид с матерью и братом почти прекратилась. Изредка мать присылала ей немного денег. С тридцать девятого года, с начала второй мировой войны, и эта ниточка, связывающая Астрид с родственниками, прервалась…
Между тем они добрались до места. Машина остановилась у большого двухэтажного дома, окруженного цветущим вишневым садом.
Как и предполагала Астрид, Макензен получил для нее письмо из Стокгольма.
— Я должен сейчас уехать, — сказал генерал, — а вечером мы поговорим.
Астрид расположилась в отведенной ей комнате, уселась в удобное кресло и распечатала конверт, от которого исходил легкий запах французских духов.
«Дорогая моя девочка, — писала мать. — Я очень обрадовалась, узнав о том, что ты жива. Прими мои соболезнования: я знаю по себе, как тяжело потерять мужа. Но такова, наверное, божья воля. Ты еще молода и, надеюсь, создашь новую семью.
Дядя Карл написал мне, что ты служишь в непобедимой германской армии. В тебе заговорила кровь наших предков — Бергов. Если бы не дела по управлению заводом, твой брат тоже пошел бы добровольцем в вермахт.
Я каждый день молю бога, чтобы ты уцелела в этой ужасной войне.
Я уже совсем не сержусь на тебя, моя девочка. Я понимаю тебя. Ведь я когда-то тоже поступила почти так же, как и ты: твой отец был простым инженером, не из дворянской семьи и к тому же якшался с левыми. Но рано или поздно кровь фон Бергов дает себя знать.
Как только закончится восточный поход, наше уютное гнездышко примет тебя в свои объятья.
«Мамочка совсем не изменилась, — подумала Астрид. — Берги, Берги, Берги! Она всегда носилась со своим знатным родом».
И этот легкий запах духов от конверта. Будто не дочери, а любовнику посылала письмо.
Астрид догадывалась, что мать не всегда была верна отцу. Догадывался ли он? Или только делал вид, что ничего не замечает? «Мамочке уже за пятьдесят, а она, видно, не оставляет своих привычек.
Интересно, что сказала бы она, узнав, что ее дочь стала большевистской разведчицей? Тотчас бы отреклась от нее? По сути, она однажды уже сделала это».
Вечером приехал генерал Макензен. Ужинали они с Астрид вдвоем.
— Обычно я ужинаю с Калау, но сегодня мне хочется побыть с тобой наедине. Расскажи, как ты живешь?
— Ничего интересного, дядя Карл.
Она рассказала о своем недолгом пребывании в Ростове, возвращении в Таганрог, работе с Фибихом, о предложении Дойблера и ее согласии работать с ним.
Макензен не перебивал ее. Но, когда она заговорила о Дойблере, о ее согласии работать с ним, заметил:
— Это ты сделала напрасно.
— Почему?
— Зачем тебе это?
— Мне кажется, что с Дойблером будет интереснее работать, чем в комендатуре. В комендатуре я была девочкой на побегушках.
— Но ты могла бы вернуться в хозяйственный отдел.
— Я увидела Неймана, когда уже дала согласие работать с Дойблером.
— Ты попала в организацию, в дела которой не могу вмешаться даже я, — сознался Макензен.
— А если я откажусь теперь? — спросила Ларсон.
— Думаю, уже поздно. Что представляет собой этот Дойблер? Он хотя бы не глуп?
— Он не глуп, но самонадеян.
— Ну, это у них такая профессиональная болезнь.
Астрид не стала спрашивать, у кого это «у них». Она знала, что военные не очень жалуют СД, гестапо. Но так было почти всегда, во все времена: военные не жаловали полицейских.