— Разве вы застрахованы от неудач? — спросила Ларсон.
— Нет, конечно. Но я сделан из другого теста. Неудачи только укрепляют мой дух.
— Я не могу сказать этого о себе, — произнесла Ларсон.
— От женщины нельзя требовать того же, что от мужчины, — снисходительно заметил Дойблер.
— И все-таки, Эрвин, я очень обеспокоена. Сталинград — это не шутка.
— Иисус был распят на кресте. Но вера от этого только укрепилась. Немецкие солдаты, подобно Иисусу, приняли мученическую смерть под Сталинградом, а мы уже позаботимся, чтобы дух немецкой армии, вера окрепли.
— Не слишком ли много Иисусов, Эрвин?
— Вы все-таки несносны, Астрид! — не без досады воскликнул Дойблер.
— Но согласитесь, что ваш пример не очень удачный.
— Пусть так. Но вера в немецком народе не ослабла. Вы слушали выступление доктора Геббельса? Помните его слова: «У нас есть две возможности: капитулировать или вступить в тотальную войну. Хотите ли вы капитуляции?» — «Нет!» — взревел зал в едином порыве. «Хотите ли вы тотальную войну?» — «Да!» И это был как единый выдох. Тотальную войну начинает вся Европа. Мы создаем также Русскую освободительную армию.
— Вы верите в то, что русские будут сражаться на нашей стороне?
— Мы заставим их. Мы не предоставим им выбора.
— Когда я заговорила об этом с дядей Карлом, он высказал сомнение в том, что из этой затеи что-то получится.
— Хорошо, что вы сказали мне об этом сами, — почти ласково произнес Дойблер. — Мне известен ваш разговор с Макензеном.
— Нас подслушивали?
— Я должен все знать о сотрудниках, с которыми работаю.
— У вас везде свои люди, Эрвин.
— Как же иначе. До сих пор мы были несколько беспечны. Надо признать, что победы кое-кому вскружили голову. Многие немецкие солдаты и офицеры потеряли бдительность. Теперь все будет по-другому. И это предстоит сделать нам с вами, Астрид.
— С чего же мы начнем?
— Недавно я получил из Берлина кое-какую литературу. Она в соседней комнате. Можете ознакомиться с ней. Ее надо будет распространить в воинских частях, дислоцированных в Таганроге.
В пятницу Астрид хотела навестить Кёле в госпитале. Но визит пришлось отложить. Днем, в обед, пришел к ней Урбан.
Он был в новенькой летней форме. Несколько изменился. Астрид сначала даже не могла понять. Похудел, что ли? Или все дело в том, что она давно не видела его?
Урбан шагнул через порог, и Астрид сделала непроизвольное движение и прижалась к нему. Он был почти на голову выше, и ее щека почувствовала шершавость мундирного сукна.
— Это правда, Астрид?
— Что — правда? — Ларсон отстранилась.
— То, что вы работаете с Дойблером?
— Так надо! — вырвалось у Астрид.
— Надо? Кому?
— Вы даже не поздоровались со мной. Выходит, все слова, которые вы говорили мне прежде, ничего не стоят?
— Я люблю вас, Астрид. И только потому я здесь.
— Мы долго не виделись и разучились, наверное, понимать друг друга, — уже мягче сказала Ларсон.
— Возможно, — согласился Урбан.
— Садитесь. Я сейчас приготовлю кофе.
— Не надо, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы уходили даже на минуту.
Астрид была сбита с толку: холодность, с которой он вошел, и вдруг лед быстро растаял.
— Хорошо, я не уйду. Давайте, Матиас, все по порядку. Откуда вы? И почему не писали?
— Я из госпиталя. А на второй вопрос мне не так просто ответить.
— Вы не хотели мне писать?
— Нет! Совсем не то. Совсем не то, Астрид, — повторил он. — Но должен сознаться, что я хотел забыть вас.
— Почему?
— Ростов показал мне, что я для вас ничего не значу.
— Но вы все-таки мне писали потом, — заметила Ларсон.
— Да. Писал. Но от вас не было ответа. И это стало для меня мукой. Я, как мальчишка, всякий раз бежал к почтовому самолету. Потом я попал в госпиталь.
— Вас ранили под Сталинградом?
— Нет, я не был ранен. Дурацкая история. Машина, в которой я ехал, свалилась в овраг. Водитель и я здорово покалечились. У меня было сотрясение мозга и сломано ребро.
— Водитель был неопытным?
— Мы ехали ночью. Мела метель. Водитель не спал третьи сутки, да и меня сморило. А очнулся я уже в госпитале. Сначала самолетом из котла нас вывезли в Киев, а так как лечение мое предполагалось длительным, отправили в Германию.
— Я много думала о вас, — призналась Астрид.
— Какой же я дурак! Я едва не совершил непоправимую ошибку.
— О какой ошибке вы говорите? — спросила Ларсон.
— После госпиталя меня оставляли в рейхе. И я уже дал согласие. Но когда понял, что жить без вас не могу, что должен, по крайней мере, увидеть вас и объясниться, то подал рапорт вернуть меня на прежнее место службы. Рапорт удовлетворили. И вот я здесь.