— Да, это была бы непоправимая ошибка. Если бы вы не вернулись, вы бы сделали меня несчастной.
— Счастливы ли вы сейчас?
— Мне хорошо, Матиас. И спокойно. Это и есть счастье.
Урбан молча взял ее руку и стал целовать. Она не отнимала ее. А когда он отпустил ее, ласково провела рукой по его щеке.
Весь вечер Матиас говорил без умолку.
— В госпитале я много работал. Сделал наброски нескольких картин: «Сталинградская мадонна», «Воронье», «Холод». Мне просто не терпится показать все это вам. И честно сказать: немного трушу, вдруг вам не понравится. В новых работах я использовал только два цвета: черный и белый.
— Сталинградская мадонна, что это? — спросила Ларсон.
— Так я назвал свою новую картину. Молодая женщина — в избе. Видно, что она только что из русской бани. Она готовится ко сну. На ней полотняная ночная рубашка. Она расчесывает длинные русые волосы.
— Но мадонна — это нечто другое. Это прежде всего — материнство? А у вас?.. И потом вы сказали, что берете только два цвета…
— Конечно, я использую оттенки, — вставил Урбан.
— Но почему только черный и белый цвет? — спросила Астрид.
— Под Сталинградом царствовали только два этих цвета. Война это, по-моему, только черное и белое. Черное — это смерть, холод, голод. Черные от мороза лица. Черный цвет сгоревших деревень, городских развалин. А белый — это снег. Но не только снег. Это надежда. Это — человечность. Что касается «Мадонны»… Наверное, вы правы. Я назову картину по-другому. Женщина, которая послужила мне моделью, — русская. Она жила в деревеньке, где уцелел только ее дом. И еще баня. Русская баня. Вы когда-нибудь парились в русской бане?
— Конечно. Я же говорила, что жила одно время в Сибири. А там почти в каждом дворе русская баня. Я очень хочу посмотреть все, что вы там наработали, — сказала Астрид.
— Я принесу завтра.
— Только приходите попозже. Я должна навестить Кёле.
— Он здесь?
— Да. В госпитале.
— Тоже — Сталинград?
— У него открылась язва. Он выглядел очень плохо. Никогда прежде я не видела его таким.
— Вы навещаете всех знакомых? — спросил Урбан.
— Матиас, неужели вы ревнуете?
— Нет, почему же… Просто… — замялся Урбан.
— Вы только что рассказывали мне трогательную историю. А мне отказываете в сострадании к больному и хорошему человеку.
— Он действительно хороший человек, как мне показалось? — спросил Урбан.
— Очень, — ответила Ларсон.
— Тогда мы, может быть, сходим вместе?
— Нет, Матиас. Не стоит. А вас кто-нибудь навещал в госпитале? Кстати, где вы лежали?
— В Кюлюнгсборне. Меня навещали родственники. Приезжала бывшая жена.
— Я вам сейчас устрою сцену ревности, — шутливо сказала Астрид, хотя тут же поняла, что ей совсем не до шуток.
— Не будем говорить о ней.
— Не будем. Кюлюнгсборн не бомбили?
— На него не упала ни одна бомба. Но почти каждую ночь над ним пролетали соединения тяжелых бомбардировщиков. Сначала я не мог уснуть от их гула, а потом привык.
— А Росток не бомбили?
— 20 апреля Черчилль поздравил Гитлера: на город сбросили сотни зажигательных бомб. Сильный налет был на авиационный завод Арадо в Варнемюнде. Из Кюлюнгсборна все было отлично видно: по прямой там ведь совсем недалеко. Бомбежка была похожа на извержение вулкана. Только вулкан извергался сверху. Возможно, я когда-нибудь попробую нарисовать то, что видел.
— И назовете эту картину «Война», — посоветовала Ларсон.
— Может быть, «Война и мир»? — Нельзя было понять, всерьез или нет сказал это Урбан.
— А почему бы и нет, — заметила Астрид. — Пусть не это словосочетание. Ну, скажем, «Смерть и жизнь».
На следующий день Астрид навестила Кёле.
Врач разрешал ему небольшие прогулки, и они вышли в сквер, разбитый неподалеку от бывшей больницы.
Вид Кёле очень огорчил Ларсон. Цвет его лица стал совсем землистым.
— Врачи настаивают на операции. Рентген ничего хорошего не показал, — сообщил Кёле.
— Значит, надо делать, — сказала Астрид.
— Наверное, придется, я предпочитал бы, чтобы ее делали в Германии.
— Там лучше врачи?
— Дело не только в этом. И даже не столько в этом, — добавил Кёле. — Военные хирурги знают свое дело. Тут у меня другие соображения.
— Вам надо серьезно подумать о себе, дорогой мой.