— Что же делать? — спросила Ларсон.
— Я не знаю.
— Я уже говорила вам о национальном комитете «Свободная Германия», — напомнила Ларсон.
— Но верите ли вы сами, Астрид, что русские могут простить тех из нас, кто по счастливой случайности останется жив к концу войны?
— Я верю, что будет дифференциация. Такие, как Дойблер, не заслуживают пощады. Но поголовно мстить всем немцам русские не будут.
— На чем основана эта ваша уверенность? — спросил Урбан.
— На принципах, которые положены в основу новой России. Большевики не могут отказаться от своих принципов, так же как Гитлер от своих. В основе национал-социализма лежит расовая теория, по которой русские, все без исключения, и вообще славяне — недочеловеки. У большевиков другой подход — классовый. Когда началась война, они считали, что немецкий народ обманут.
— Ну что ж, дай-то бог! — сказал Урбан.
Глава десятая
Яхта почти бесшумно скользила по речной глади. За бортом легко шуршала вода. Темная стена камышей тянулась в отдалении слева и справа.
Гирла Дона кончались. Впереди виднелся морской простор, тускло отсвечивающий в безлунную ночь.
Над головой в необозримой дали шевелились звезды.
«Надо мною муравейник — муравейник золотой». Николай любил стихи и множество знал наизусть. Он наклонился и свесил руку вниз — вода была теплой, как парное молоко.
Они шли примерно со скоростью пять узлов. Как только выйдут в море, должны пойти быстрее.
Отец Николая до войны работал директором рыболовецкого хозяйства на Таганрогском металлургическом заводе. Когда Николай учился в старших классах, отец, случалось, брал его в море. На рыболовецких ботах они ходили к Беглицкой косе, в Кагальник. Однажды совершили большой поход — Керчь, Темрюк, Ейск, Таганрог. Какое это было счастье! Знал бы отец, где его сын сейчас, куда направляется и с каким заданием?
Между тем устье реки перед ними все расширялось. Они выходили в залив. Стояла тишь, и острый нос яхты морщил морскую гладь.
Парус у яхты был черным, и вся она была окрашена в темный цвет. «Летучий голландец». Наверное, так подумал бы тот, кто столкнулся бы с яхтой в открытом море.
Яхта уже не раз совершала рейсы к азовскому побережью, занятому врагом. Удачно подобранная окраска в безлунную ночь делала ее с берега незаметной. Прежде чем направить ее во вражеский тыл, ее опробовали у Чумбур-Косы. Прожектористы пытались ее засечь. Ничего не получалось.
Береговая линия постепенно отступала, терялась в темноте, сливалась с небом. Земля казалась вымершей: ни одного огонька, куда бы ни кинул взгляд.
Но вот на мысу, в районе таганрогского порта, вспыхнул прожектор. Луч его, как лезвие, резал тьму над поверхностью залива.
Кроме Николая, на яхте было еще двое. Те, кто вел ее. Они же завтра ночью должны прийти за ним. Если все будет удачно. Яхтсмены тоже были местные, из Азова. Море они знали, но район Таганрогского залива возле города Николай знал лучше. Тут ему был знаком каждый изгиб берега.
На траверзе оставался Калужинск. В Калужинск перед войной они ходили с Козей ловить певчих птиц — щеглов, чижиков, дубоносов. Ходили примерно в эту же пору. Или, пожалуй, чуть позже — занятия в школе уже начинались.
В выходные дни они брали с Козей по куску житного хлеба, соль, завернутую в тряпочку, и шли в Калужинск.
Рядом с Калужинском были огороды — помидоры, поздние огурцы. Это их завтрак и обед.
Шли раненько утром. Птица хорошо ловилась в ранние часы, а потом — под вечер. Но, бывало, и днем ловля шла хорошо.
У сетки в землю они втыкали на коротких ножках подсолнухи — птицы любят семечки. Сядет чижик или щегол на подсолнух и подзывает пением других. А ребята ждут. Когда у сетки окажется две-три птицы, дергали за веревку, косо уходящую в кусты, где прятались Николай с Козей.
Козю убили еще в августе сорок второго на Кубани…
На фоне неба показалась эстакада заводской бухты. В дореволюционные годы на эстакаду подавали вагоны с грузами, уже с эстакады, сверху, грузы спускали вниз, в трюмы.
Бухту очень любили ребята из заводского поселка, с Касперовки. Глубоко, есть где понырять, поплавать.
На небе хорошо прорисовывались заводские трубы. Как только две трубы сошлись в одну, будто створы, Николай скомандовал поворот.