Паруса с освобожденными шкотами затрепыхались. Потом легли, наполняемые легким ночным бризом на другую сторону — яхта изменила направление и заскользила прямо к берегу. Шли еще с полчаса. Пора.
Старший на яхте напомнил Николаю время, в которое они будут ждать его следующей ночью.
На палубе уже был готов «дредноут», как в шутку называл Николай предмет, на котором ему предстояло добраться до берега. Это была автомобильная камера. Когда-то мальчишкой катание на камере доставляло Николаю удовольствие. Сидишь, как в удобном кресле, и плыви куда хочешь. А хочешь, не плыви. Лежи, подставив солнцу обгорелый за лето нос.
Николай надел прорезиненный комбинезон. Спустил камеру на воду.
— Ни пуха, — сказал старшо́й с яхты.
— К черту.
Николай, загребая руками, как веслами, повел свой «дредноут» к берегу.
Яхта развернулась и легла на обратный курс.
Еще какое-то время Николай видел силуэт паруса на фоне неба. Потом он растворился в темноте.
Хлюпала под руками вода. Время от времени Николай чуть разворачивался, смотрел на трубы, чтобы не сбиться с курса, и продолжал грести.
Снова вспыхнул прожектор на мысу у порта. За ним загорелся прожектор у бухты. Николай инстинктивно перестал грести. Замер. Хотя прожектор не должен был его обнаружить — это они тоже проверяли у Чумбур-Косы, но все же… Световая дорожка по морю, приближаясь к Николаю, ослепила на миг. Но вскоре глаза снова стали различать и берег, и трубы. Прожектор погас.
Николай подгребал к косогору, покрытому спекшимся шлаком. Поверх проходила железнодорожная ветка. Днем туда подавались платформы. На них — полные шлака изложницы. Платформы в назначенном месте останавливались, изложницы опрокидывались, и шлак скатывался по косогору вниз, до самой воды.
Спекшиеся груды шлака взрывали, и тогда камнепад обрушивался вниз. Горячие осколки долетали до воды, вздымая на поверхности фонтанчики с паром. В этом месте у немцев не было поста на берегу.
Николай подгреб к самой кромке, к шлаковым глыбам. Выбрался на склон. Вытащил камеру. Вывернул ниппель и выпустил воздух. Свернул камеру, вырыл в шлаке углубление, положил ее туда и присыпал. Тут же рядом закопал пистолет, две обоймы и две гранаты. Таков был приказ — оружия с собой не брать. При случайном обыске он мог попасться на этом. Ему надо было пройти на Петровскую, 27. Назвать пароль и взять приготовленный для него пакет. Потом пойти на базар, встретиться там с нужным человеком, передать на словах приказ.
На светящемся циферблате стрелки показывали четвертый час. Надо было ждать до рассвета, а утром с ночной сменой идти в город. Но ждать надо было наверху.
Николай снял комбинезон. Под ним была рабочая спецовка. В кармане документы на имя рабочего металлического завода Николая Павловича Чернова.
Выбравшись на косогор, Николай увидел старые трубы большого диаметра. Там можно было отлежаться до утра.
С моря дул легкий утренний бриз. Казалось, что никакой войны нет и не было. Хорошо была видна эстакада. В это время обычно по ее зеленоватой глади уже скользили парусные лодки, а из бухты доносились…
Из бухты послышался шум дизельного двигателя. Военный немецкий катер, разрезая острым форштевнем воду, вышел из ворот бухты и, набирая ход, устремился к порту. На флагштоке его вился фашистский флаг.
Ночная смена закончила работу. Пора было выбираться из своего укрытия. Николай прошел напрямик по пустырю, заваленному старым металлическим ломом, к дороге. А там, у южной проходной, влился в толпу рабочих.
В бухте стояло еще три военных катера. По пирсу расхаживали часовые.
Выйдя на Камышановскую, Николай миновал стадион. Собственно, это был не стадион, а пустырь, поросший низким пыреем. На нем ребята в свое время соорудили футбольные ворота. Много счастливых часов провел Николай на этом поле.
Ни автобусы, ни трамваи в городе не ходили. Николай это знал. С сорокового года он не был в родном городе. С тех пор, как окончил военное училище. Ждал в сорок первом году отпуска, а тут началась война.
Подойдя к городскому парку, Николай увидел кресты. «Вот сволочи! Парк в кладбище превратили!»
В парке до войны, особенно в выходные дни, бывало много людей. На летней площадке играл духовой оркестр. А вот и площадка для танцев, где они танцевали с Валентиной. Что бы она сказала, если бы он явился к ней? Но не только к Валентине, а и к родителям он зайти не мог. Когда-нибудь он расскажет им. Только бы они все остались живы.
На Петровской людей было мало. Одни немцы. Николай свернул на Греческую. Там поспокойнее.