Николай вышел из кинотеатра. Солнце жгло немилосердно. Искупаться бы. А что? Но работает ли пляж?
Пляж работал. За вход пришлось отвалить немецкую марку. До войны в августе на пляже негде было яблоку упасть. В мяч играли в воде. Море здесь мелкое, дно песчаное, в воде играть одно удовольствие. Сигай себе за мячом хоть ласточкой, хоть на спину, хоть боком. Бултых. Мягко и приятно. А теперь на пляже пусто.
Николай разделся в кабине. Вошел в море. Ночью, когда он плыл на камере к берегу, хотелось ему выкупаться, и вот пришлось.
Хорошо растянуться на горячем песке после купания. Прогретая на солнышке, перестала ныть раненая рука. «Счастлив я и беззаботен, но и счастье, и покой я, ей-богу, заработал этой раненой рукой».
Поход на пляж инструкцией, конечно, не был предусмотрен. Впрочем, если сойдет все гладко, почему и не сказать: главное — дело сделать. И должен же он был где-то время провести до вечера. А если его сомнения в отношении сапожника беспочвенны, тогда как? Вместо того чтобы пойти к нему на дом и отсидеться там до вечера, пошел купаться.
Нет, о купанье он говорить ничего не будет.
Солнце уже пошло на закат. Николай еще раз выкупался. В кабине выкрутил трусы и оделся. По Банному спуску поднялся наверх. Сначала прошел к Старому базару, а оттуда уже на Петровскую. Дом двадцать семь почти угловой. Дверь открыла ему молодая красивая блондинка. Прямо как с экрана: девушка моей мечты. Это она, Ларсон. Николай Иванович описал ее как живую.
— Здравствуйте. Я из Маннесмана.
— Вы работаете нормировщиком?
— Уже шестой месяц.
— Заходите.
Через прихожую Николай прошел в комнату. Похоже — кабинет: письменный стол. Диван красивый. На маленьком столике приемник. Книжный шкаф. Книги и русские, и на немецком.
— Садитесь. Меня зовут Астрид Ларсон.
— Я знаю. Вам привет от Николая Ивановича.
— Спасибо. Он ничего больше не передавал?
— Передавал. С Олечкой все в порядке. Они с Пелагеей Ивановной уже в Ростове. Первого сентября Олечка пойдет в школу.
— В школу? — Астрид неожиданно для Николая заплакала.
— Что вы, товарищ… товарищ Ларсон… Я думал, вы обрадуетесь…
— А я радуюсь, радуюсь. Это от радости. Олечка — в школу… Вы ее не видели?
— Нет, врать не буду. Не видел.
— Вы даже представить себе не можете, как я счастлива! — Астрид улыбнулась. Глаза ее уже были сухими. Она досадовала на себя — минутная слабость. Второй раз она заплакала за два года под врагом.
— Еще Николай Иванович передал, что вы награждены орденом Красного Знамени. Вы — храбрая женщина!
— Я? Я — ужасная трусиха.
— Не скажите, фрау Ларсон. Я на фронте с июля сорок первого. А на территории врага пробыл всего несколько часов. И понял: фронт — это одно, быть в стане врага, как вы, — другое.
— Вы принесли мне очень радостные вести. Если доживем до победы, я хотела бы встретиться с вами.
— Я бы тоже хотел.
— Я разыщу вас через Николая Ивановича.
— Хорошо. А теперь о деле.
— Я сейчас принесу. — Ларсон вышла.
Николай поднялся, подошел к окну. Сквозь гардину ему было хорошо видно улицу. Никого. Прошли два немецких офицера. И снова никого. Вернулась Ларсон.
— Передайте Николаю Ивановичу этот пакет.
— Хорошо. Хотелось бы на прощанье сказать вам другое, но приказ есть приказ: вам надлежит эвакуироваться с немецкой армией.
— Эвакуироваться? Значит, все продолжать…
— Да.
— Ну что ж… Война действительно не закончилась.
Николай вздохнул. Он как бы чувствовал себя виноватым перед этой храброй женщиной. Он протянул ей руку.
— Меня зовут Николай Барабышкин.
— Я запомню, — пообещала Астрид.
Как только Николай вышел из будки, агент по кличке Серый, перехватив взгляд «сапожника», пошел вслед за русским разведчиком. Не теряя из виду, на некотором расстоянии за ним двинулся еще один человек, который значился в картотеке Оберлендера под кличкой Святой. Когда-то он имел отношение к церкви, был церковным старостой, но за растрату денег из церковной кассы его изгнали.
Русский разведчик, а за ним и Серый, вошли в кинотеатр «Империал». Когда начался фильм, Серый потихоньку вышел из зала, прошел в кабинет директора кинотеатра. Сказал ему, чтобы он оставил его одного, так как ему надо позвонить, и показал свое удостоверение. Оставшись один, набрал номер абвера.
— Да, я слушаю, — послышался в трубке голос Оберлендера.
— Рыбка попалась, — сказал Серый. — Со Святым мы ведем ее.