Спирка с матерью жили очень бедно, можно сказать, впроголодь. Мать стиркой зарабатывала мало. Мы звали ее глухой Акулиной — она плохо слышала.
Наверно, потому, что она была малограмотной, ей очень хотелось, чтобы Спирка «выучился». После семилетки, по ее настоянию, он пошел не в ФЗУ, а в восьмой класс. Учился Спирка ни шатко ни валко. Но из класса в класс каждый год переходил. В сороковом году закончил десятилетку.
К этому времени он научился хорошо фотографировать. Можно сказать, профессионально. Ни одна свадьба, ни одно семейное торжество, приезд дорогого родственника теперь в целой округе не обходились без Спирки. Это был удобный, «домашний» фотограф. Позовут — он всегда придет. Безотказно. И запрашивал меньше, чем в фотографии (тогда говорили не фотоателье, а фотография).
Сейчас, по прошествии многих лет, вспоминая это время, могу сказать честно, что из всей нашей компании только Юлька всегда относилась к Спирке ровно, без зависти, доброжелательно и, я бы даже сказал, ласково.
Шалый это чувствовал, видел. Не мог не видеть. За это ли он полюбил Юльку? Мы часто говорим и пишем: любовь слепа… мы не знаем, за что любим… любим и всё. Конечно, любовь бывает разная. Бывает и глухой и слепой. Но бывает и зрячей.
Я тоже был влюблен в Юльку. Я влюбился в нее после седьмого класса. Она училась в девятом и считала меня пацаном. Это, конечно, обижало.
Она была «черненькой» — смуглой, черноволосой, а глаза синие. Я разглядел их, когда влюбился. Раньше, когда мы купались в море, глаза ее при солнечном свете отливали зеленым. Так мне казалось. Впрочем, я никогда не присматривался, какие у нее глаза. Знал только, что глаза у нее живые, озорные. Есть глаза неподвижные. А есть постоянно меняющиеся, искрящиеся, переливающиеся. Такие глаза были у Юльки. А оказывается, они у нее еще и синие.
Я, как сейчас, вижу Юльку в строгой синей юбке и в белой блузке или в крепдешиновом платье, которое ей справила мать к выпускному вечеру. За всю мою последующую довольно долгую жизнь я еще два раза видел такую совершенную женскую фигуру.
Естественно, что в Юльку был влюблен не только я. И хотя она ни с кем не «ходила», все же мы не могли не замечать, что она отдавала предпочтение Спирке.
Спирка с матерью жил в старом флигеле. После того как с ним случилось несчастье, редко кто бывал в этом флигеле из ребят. Но мы знали, что весь закуток, где стояла Спиркина кровать, вся стена увешана фотографиями Юльки. Шалый любил Юльку той первой юношеской любовью, которая больше никогда не повторяется. Именно в эту пору совершаются самые высокие поступки во имя любви. И случаются трагические развязки, если любовь безответна.
Конечно, были и другие причины (о них я еще скажу), которые заставили Спирку поступить так, как он поступил. Но среди этих причин не последней была любовь.
Началась война. Она поделила жизнь каждого из нас на две половины. И это деление будет существовать для нас, пока мы живы. И сегодня мы говорим: это было до войны… это — после войны. И дело не в том, что в жизнь каждого из нас и наших близких война внесла трагическое, непоправимое, незабываемое. Война изменила нашу психологию. Мы просто стали другими людьми, мы по-другому стали смотреть на мир и понимать его.
Спирка в сорок первом году уже работал в фотографии. Юлька кончила десять классов. Я — восемь.
Спиркиных сверстников призвали в армию. Спирку, конечно, не взяли. Были призваны многие старшие возрасты. Из каждого двора кто-то уже ушел, а кто-то уходил на фронт. Спирка был нарасхват: каждому хотелось запечатлеть дорогого человека — сына, мужа, брата. За эти фотографии Спирка деньги не брал. Но я тогда не знал об этом.
Как только началась война, мы больше не играли в наши любимые игры. Никто не запрещал нам. Это вышло как-то само собой.
Первое время мы слонялись, не зная, куда себя деть. Даже бухта больше не привлекала. Но вскоре нашлось дело и для нас. Поступило распоряжение рыть щели. На Касперовке их рыли прямо на улицах. С лопатой раньше мне почти не приходилось иметь дело. Поэтому в первый же день я в кровь растер руки. Но потом на ладонях появились затвердения, мозоли. Лопата уже не казалась такой тяжелой. Работали, в основном, такие, как мы: еще не юноши, но уже и не пацаны.
Щели рыли зигзагообразными. Накрывали бревнами, ветками, потом засыпали землей. Насыпь делали небольшой, с полметра. Конечно, такая щель не очень надежное убежище, но других не было тогда во всем городе.