Перед войной мы смотрели много фильмов о войне. На экране она совсем не походила на ту, которая шла уже третий месяц. Война складывалась для нашей страны, для нашего народа трагически. Это нетрудно было понять по сводкам, в которых часто повторялась такая леденящая сердце фраза: «Наши войска после тяжелых, ожесточенных боев оставили…» — И назывались города. Город за городом. На Украине. В Белоруссии. В Прибалтийских республиках.
В треугольничках с фронта тоже мало было утешительного. Мой старший брат служил в Белорусском особом военном округе. Мы получили от него последнее письмо от двадцать седьмого июня. В письме упоминался Минск. Неужели немцы под Минском? Как же такое могло случиться? Но на это тогда никто не мог ответить.
В августе перестали приходить письма и от Юлькиного брата. Он был командиром Красной Армии. В сводках уже появилось Смоленское направление.
И все же не верилось, что немцы дойдут сюда, до Таганрога.
Возле металлургического завода, на щите, появился большой плакат, карикатура. Гитлер с уже известной нам челочкой и усиками и Наполеон — в треуголке. Наполеон — в гробу. Приподнялся и говорит Гитлеру: «Ты собрался в поход на Россию?.. Ложись рядом со мной, пока не поздно…» Доморощенные стратеги говорили: «Это наши заманывают его, как Наполеона, а потом как дадут!..»
Первый налет на Таганрог немцы совершили, когда мы еще не пошли в школу. Стоял теплый августовский вечер. Ночь была светлой, лунной. Не верилось, что в такую ночь немцы могут совершить налет. Примерно за неделю до этого одиночный немецкий самолет сбросил несколько бомб на город. Появился он внезапно, с востока, откуда, видно, его никто не ждал. Определили это по взрывам: сначала бомба упала на Стахановский городок, потом около металлургического завода, затем у переезда на Камышановской — так мы по-прежнему называли Социалистическую, — а одна бомба упала возле Нового базара.
Тревоги не объявили. Вернее, объявили, когда самолет уже пролетел. Бомбы были сравнительно небольшие. Разрывы на Амвросиевской слышались, как хлопки. Во всяком случае, их нельзя было сравнить с теми, что слышались каждый день ровно в двенадцать часов со стороны бухты, где за косогором взрывали сварившийся шлак. Мы сначала и не поняли, что это бомбы.
Но вот на Амвросиевскую прибежала с базара Харимариха.
— Немец пролетел!.. Бомбы сбросил… У переезда на Камышановской страсть — лужа крови! Ничего от людей не осталось!..
— Да не может быть! Брешешь!.. Какой немец, откуда? Да и взрывов никаких не было…
— Как же не было!.. Это тут не было, а там все окна в домах повылетали, сама видела…
Не дождавшись отбоя воздушной тревоги, мы с Юлькой побежали на Камышановскую. Действительно, возле переезда, недалеко от железнодорожной ветки, которая соединяла вокзал с морским портом, чернела воронка. На дороге неподалеку — пятно. Но это была не кровь, а машинное масло. Стекла в домах были целыми, только в крайнем, самом близком к железной дороге, вылетела шибка.
В щели, вырытые на улице, мы прятались только в первое время. Кое-кто притаскивал туда матрацы и подушки. Мы, Юлька, Спирка и я, дежурили обычно у входа.
Тревоги сначала объявляли учебные, а потом и боевые. Два раза мы слышали отдаленный гул моторов.
— На Ростов пошли… — говорил кто-то.
Потом этот одиночный самолет. Сбросил бомбы — никого не убил. Мы перестали бегать во время тревог в щели. Там теперь играла малышня.
В тот вечер, когда загудела тревога, я вышел на улицу. Как только смолкли заводские гудки и гудки паровозов на станции, стало тихо. Мирно светила луна. На светлом фоне неба темнели ветви старой раскидистой шелковицы. И листья, и редкие оставшиеся ягоды — все казалось темным, почти черным.
Город был погружен во мрак. Но над заводом небо отсвечивало розовым — видно, мартены только что дали плавку.
«Если и будут бомбить, то завод — найдут по мартенам… Неужели нельзя их как-то замаскировать?»
Было по-прежнему тихо, только со стороны завода доносился привычный с детства шум — завод работал.
В соседнем дворе скрипнула калитка, Юлька! На всякий случай я спросил:
— Это ты?
— Я.
— Мать легла спать, а мне что-то не хочется, — сказал я, чтобы она не подумала, что я боюсь и потому вышел на улицу.
— Мои тоже легли, — ответила Юлька.
Я подошел к ней.
— Скорей бы уже в школу, — сказал я и спросил: — От Николая ничего нет?
— Ничего. — Помолчав, добавила: — Мама в Москву написала, но оттуда тоже пока ничего не ответили.