— Тихо как…
— Здесь тихо, — как бы отвечая на какие-то свои мысли, ответила Юлька. — Знаешь, Гарику повестка пришла…
— Гарику?
— А чему ты удивляешься?.. Ему уже восемнадцать…
— Счастливый… — не сдержался я.
— Если меня примут, пойду на курсы медсестер, — неожиданно заявила Юлька. — Я была там сегодня… Только смотри, пока никому не слова…
Новость эта ошеломила меня: Юлька — в медсестры. А я?! Юльке — хорошо, ей семнадцать, а мне всего пятнадцать… Шестнадцать когда еще, в декабре…
— Ты чего молчишь? — спросила Юлька.
— А чего говорить?
— Правильно я решила?
— Правильно… А мне что делать?
— Подрасти…
Как щелчок по носу: маленький, мол, еще.
Нам тогда казалось, что войны на нас не хватит, что мы не успеем. Но ее хватило на всех. Досыта…
Послышался шум моторов. Сначала едва различимый. Первой услышала его Юлька. А может, я, только не обратил на него внимания. Слишком тихим, неясным, далеким был он.
— Слышишь?
— Вроде гудит… Может, наши?
— Не похоже…
— А чего же зенитки не стреляют?
— Не знаю…
Гул становился отчетливее. И тут вспыхнул первый прожектор. Луч его зашарил по небу… Вспыхнул второй, с другого конца города. Раздался первый… не то взрыв, не то выстрел… Тогда наше ухо их еще не различало.
— Я побегу, маму подниму…
— Я тоже…
Мать, перепуганная стрельбой, уже вскочила.
— Скорей, скорей, сынок, в погреб… Крикни там дедушке и бабушке!..
«Почему в погреб, не в щель?..» Но выяснять было некогда. Дедушка и бабушка жили во флигеле в саду. Они тоже уже проснулись от стрельбы, но в отличие от матери были спокойны.
— Мама сказала: в погреб спускайтесь…
— Петька! Петька! — кричали в соседнем дворе. — Где ты, чертенок, пропал?
В погребе пахло сыростью. В одном углу стояли порожние бочки, в другом — немного картошки, россыпью. Мама зажгла свечу — она всегда тут хранилась.
Я давно не спускался в погреб. Незачем было сюда лазать: ни солений еще нет, ни моченых арбузов, ни варенья. А мать, оказывается, здесь оборудовала что-то вроде лежанок. Принесла доски, накрыла их тряпьем: чего с матрацами и подушками в щель бегать? От прямого попадания нигде не спасешься, а от осколков, или если сбоку упадет, в погребе надежнее — кирпичная кладка.
А на улице разгоралось. Стрельба ли, бомбежка?.. Скорее всего, бомбежка… Звуки были резкими — уши закладывало. Я старался угадать: это — бомба… это — зенитка… это — бомба!..
— Боже мой! — сказала мама. — Что же от города останется-то?..
— И прилетят железные птицы, и будет огонь сыпаться с небес…
Дед мой был набожный, и я догадался, что это из Библии. В другой раз я бы с ним заспорил. Мы не раз спорили. До ссор. Но сейчас было не до этого. Наверху творилось что-то невообразимое.
— Господи! Спаси нас!.. — зашептала бабушка.
Было действительно жутко. При каждом ударе, который доносился сверху, что-то екало внутри. Осталось только одно желание — сжаться в комочек. Но показывать этого не хотелось. Преодолевая себя, я сделал шаг к ступенькам:
— Я только гляну…
— Ты совсем с ума сошел, — закричала мама. — Я тебе гляну!..
Пришлось снова сесть на лежанку. Сколько продолжалась бомбежка? Мне казалось очень долго. Когда все наконец затихло и мы вышли из погреба, в воздухе сильно пахло порохом. Но никаких зарев над городом не было. «Фугасные, наверно, бросал».
Из погребов, из щелей выходили люди. Улица огласилась голосами:
— Не знаете, где бомбил?
— Я думала — конец света!
Каково же было всеобщее удивление, когда выяснилось, что на город не упала ни одна бомба. То ли из-за сильного огня зениток (их действительно было много, и били они, не жалея снарядов), то ли еще по неопытности в ночных полетах, немецкие самолеты побросали бомбы за городом, на огороды.
У нас с матерью тоже был огород. Бывали мы там редко. Мать все время на заводе: с началом войны рабочий день стал ненормированным. Сам я на огород не ходил. Но сразу после этой ночи, на следующий день, мы выбрались с матерью и пошли. Прихватили с собой тачку.
Тачка легко и мягко катилась по пыльной дороге. Мы шли уже больше часа. Мать немного притомилась, и мы присели передохнуть. Тут я обратил внимание на то, что в стороне от дороги подсолнухи как будто полегли. Отчего бы это? Я встал и пошел в ту сторону. Метрах в двухстах от дороги свежей чернотой зияла воронка. Она была побольше той, что я видел у переезда на Камышановской. Неподалеку от воронки валялся тяжелый зубчатый осколок.
Подошла мать, увидела воронку.