— Немцы! Немцы!..
— Да какие же это немцы?
— Наши это, наши!..
Не так просто было сразу узнать, немцы это или наши. В шинелях, в касках. Мы ведь еще не видели ни зеленых немецких шинелей, ни фуражек с высокой тульей…
Это были наши.
— Куда же вы теперь, ребята? Немцы ведь, говорят, уже с Николаевского переезда в город вошли. Побьют ведь вас!.. Ни за что пропадете… Переодеться бы вам да схорониться…
Красноармейцы были молоденькие, но, видно, уже хлебнули войны. На лицах не то испуг, не то смертельная усталость.
— Как же так, мать?.. Нехорошо это… переодеться… Мы ведь присягу давали…
— Побьют ведь вас… Ни за что пропадете… Что вы сделаете втроем? У них вон какая силища… Пересидите… А там, бог даст, наши вернутся… И тогда уж сообча…
У каждой женщины сын или брат на фронте. Может, и они где-то так. Ужасно было жалко этих молодых ребят. Действительно, побьют. Пропадут ни за что!
— Никак, мать, нельзя, — сказал старший, с треугольничками на петлицах.
И пошли они, трое, гуськом за командиром навстречу смерти, а мы смотрели им вслед. И Спирка стоял рядом со мной и смотрел.
Через некоторое время со стороны порта снова послышалась пальба. Видно, немцы уже вошли в город и расправлялись с теми, кто пытался уйти морем.
Не помню, спали мы в эту ночь или нет. Зато утро помню четко.
Утро выдалось солнечным. Солнце взошло как ни в чем не бывало. Стояла осенняя стынь, близкая к морозцу: воздух до того прозрачен, будто и нет его вовсе.
Немцев на Амвросиевской еще никто не видел. Я вышел на улицу. Со стороны Степка́, сгибаясь под тяжестью двух ведер, шел Меняйло.
— Чего стоишь? Бери ведра… Склад под заводом овощной не сгорел. И капуста там, и огурцы соленые… Я щас еще побегу…
И заспешил во двор.
— Мам, Меняйло говорит, под заводом капусту квашеную дают…
— Кто дает?
— Ну, не дают… Просто склад с соленьем остался, ну и берут, кто хочет… Дай мне вёдра…
— Одного, сынок, тебя не пущу, вместе пойдем… Под заводом я увидел первых немцев. Их было двое.
Мы с матерью шли по одной стороне улицы, они — по другой. В зеленых мундирах, без шинелей — будто осенняя стынь им нипочем. Щеки розовые. Оба молодые, рослые. На петлицах молнии — теперь каждый пацан по кино знает, что это означает «СС». На рукавах мундиров вшитая черная полоска, и что-то там белым написано. А написано там было «Адольф Гитлер». В Таганрог вошла эсэсовская дивизия «Адольф Гитлер» — одна из самых отборных гитлеровских частей. Действительно, она была отборной. Молодые. Блондины. Во всяком случае — светлые. Ниже ста семидесяти пяти сантиметров ростом в эту дивизию не брали.
Шли они строго. Чеканным шагом, как на параде. Шаг их отдавался в холодном воздухе металлическим звоном.
После я видел много немецких сапог. И на мертвых, и так. На каблуках и на носках у них были прибиты металлические подковки. Почти всю Европу уже захватили, а все равно сказывалась немецкая черта — бережливость.
Немцы скользнули по нас взглядом. Совершенно равнодушно. И продолжали себе шагать. Мы для них были, как стены, как телеграфные столбы, как все другое, неодушевленное. В их взгляде я впервые почувствовал, что мы для них — не люди.
Мы с матерью не то чтобы на них глазели. Скорее, смотрели боковым зрением. Это было не простое человеческое любопытство. К нему примешивался естественный страх или чувство, близкое к нему. В газетах мы уже много читали о зверствах фашистов. И вот они, фашисты, перед нами. Всего через дорогу. Возьмут и застрелят… Но они не собирались в нас стрелять. Они шли себе и не обращали на нас никакого внимания. Шли, прогуливаясь, осматривая, так сказать, достопримечательности еще одного взятого ими города, а может, и по какому-нибудь делу.
Когда они скрылись за углом, мать, будто боясь, что ее услышат, прошептала:
— Страшно как…
С первых дней, как только дивизия «Адольф Гитлер» вошла в город, жизнь наша стала иной — изменилась, изломалась. Заводы не работали. Школы были закрыты. Центральную Ленинскую улицу переименовали в Петровскую. Памятник Ленину у городского парка танком стащили с пьедестала. Во второй школе, где до пятого класса мы все учились, пока не построили шестую школу на Первокотельной улице, разместилось гестапо, или точнее — «полевое гестапо». Знали ли немцы, что эта школа своего рода памятник, что в ней учился Чехов? Знали. Я потом об этом читал в дневниках убитых под Самбеком немецких солдат и офицеров. Они намеренно разместили там гестапо. Это была политика. Надо было принизить все русское. Да что там принизить — унизить, подавить, а в конечном счете как можно больше русских истребить. Небольшую часть онемечить — в основном, это касалось русских, населяющих северные области. Оставшихся в живых превратить в рабочий скот.