Может, сегодня молодым трудно поверить, но даже воздух, которым мы дышали тогда, казался нам чужим. Не то чтобы чужим, но его словно не хватало — нашего воздуха.
Дни тянулись однообразно, тоскливо. Все, что раньше приносила с собой зима — санки, коньки, снежки… — ничего этого не стало. Ни детского шума, ни ребячьего визга на улицах. В детских глазах не озорство, а настороженность и страх.
С приходом зимы к голоду добавился холод. Зима сорок первого года выдалась лютой, с сильными морозами, с метелями.
Еще с прошлого года у нас осталась кучка угля. Им понемногу протапливали. Одно время ходили к металлургическому заводу, к бывшему нефтехранилищу. Его тоже при отходе наших подожгли. Но нефть вся не сгорела, часть ее вылилась в котлован и там запеклась. Не знаю, как это объяснить с химической точки зрения, но она была похожа на застывшую смолу. На морозе твердела, как камень. Мы ее колупали ломали, выворачивали комки, складывали на тачки и везли домой. Кто открыл этот вид топлива, кто был первым — неизвестно. Но за первым пришел второй, третий… десятый, сотый… В городе ведь осталось больше ста пятидесяти тысяч человек. Когда смола кончилась, ходили на берег моря, в Калужинск, ломали камыш… Но разве камышом натопишь? Да и вскоре его весь вырубили.
Четыре ведра капусты, принесенные из-под завода, мы, конечно, давно съели. Кончились и те небольшие запасы картошки, которые удалось привезти с огорода.
Люди жили тем, что меняли в деревнях на продукты разные вещи. А какие тогда были вещи!
Раньше мы без улицы не могли жить. Спешишь сделать уроки, кусок хлеба в руку — и на улицу, к товарищам. Теперь же почти не встречались, редко выходили из дому, а с наступлением темноты улицы и вовсе вымирали.
При электрическом свете ночь, можно сказать, понятие относительное. Заходишь в дом, включаешь свет — и нет ночи. Теперь же ночь на город опускалась настоящая. Ни огонька кругом. Темные дома, темные окна, темные, позванивающие на холодном ветру деревья. В доме — тлеющий каганец: в блюдце наливали немного постного масла, клали фитилек — один конец плавал в масле, другой свешивался с края блюдца. Зажигали этот фитилек. И он… не горел, трудно назвать это горением, а скорее тлел. Только что название — свет. На стол, на стул не наткнешься, но читать, шить или еще что-нибудь делать нельзя.
К Новому году все, что было у нас съестного, мы съели. Собрались на менку. Мама взяла бабушкин шерстяной платок. Ботинки — еще от отца остались. Свое платье выходное, крепдешиновое, единственное, мама тоже положила в мешок. Набралось еще кое-что по мелочи. И главное — серьги, которые достались ей от покойной бабушки по отцовской линии.
На менку мы решили идти в Приморку. Говорили, что там можно выменять рыбы: до войны Приморка, Синявка славились рыбой. В Приморке жили у нас дальние родственники. Мы надеялись на них: подскажут, к кому обратиться, кому что предложить, словом, помогут…
Материна сестра, моя тетка, жила на Даче, за заводской бухтой. Это был небольшой городок ИТР — инженерно-технических работников. Дядька мой был инженером. Когда началась война, он, уже немолодой человек, добился того, чтобы его послали на фронт. Тетка, как и большинство таганрожцев, эвакуироваться не успела и жила при немцах по-прежнему на Даче. Она уже ходила в Приморку на менку и нам посоветовала.
— Идите берегом… так ближе. Правда, мины немцы по берегу во льду понатыкали, но их видно — как палочки такие, изо льда торчат, до самого Стахановского. Так что увидите… А за Стахановским берите дальше в море, а у Приморки снова «палочки» понатыканы.
— Ой, Дуня, мы лучше через Самбек пойдем…
— Через Самбек не пройдете. Там посты — всех обратно заворачивают.
— А тут что, постов нету?
— И тут есть… Только они ж на берегу, а вы по морю…
— А если стрельнут?
— Не стрельнут… Идти только, конечно, надо днем. Поодиночке, по двое ходят… Только чтоб не группой. Они ж видят… Идут мирные жители. Ты, к примеру, с мальчиком. Будете возвращаться, тогда опасайтесь… Соседка моя шла из Приморки — выменяла сало, кукурузы, муки немного, рыбы… Немцы закричали: «Матка, ком…» Иди, мол, к берегу… Забрали сало и муку. Только кукурузу да вяленую рыбу оставили — видно, она им не по вкусу…
— А может, в Поляковку сходить, в другую сторону от фронта? Там спокойнее…
— И в Поляковке то же самое. И посты, и мины… Люди ходили, говорили… В Поляковке сначала неплохо меняли, а теперь плохо. В Приморке лучше. И тетка Ганна там. Если даже не поменяете, чего-нибудь да даст вам.