Она привалилась к столбу и принялась терпеливо ждать, а Гермес тем временем снова предался размышлениям о смягчающем эффекте спиртов. Когда дребезжащий трамвай наконец остановился перед ними, она вскарабкалась в него, крепко прижимая маленького бога к себе. Потом он только слышал стук трамвайных колес, уличный шум да тяжелое дыхание тетки. Но она, и налившись до горла, ухитрялась оставаться в рабочем, бодрствующем состоянии и вышла вместе с ним именно там, где ему было нужно.
Она опустила бога на землю настолько аккуратно, насколько позволяли ее трясущиеся руки. Затем неопределенно указала на строения кампуса.
— Тебе туда, думаю. И я желаю тебе всего наилучшего, сынок. Может теперь, когда я помогла Маленькому Человечку, и мне самой повезет. Доброй-предоброй тебе ночки.
Гермес важно поклонился — именно так, по его мнению, как она ожидала.
— Благодарю тебя, Молли Макканн за доброту и добройпредоброй ночи тебе. — Он некоторое время смотрел, как она ковыляет прочь, а потом повернулся лицом к лабораторному корпусу, где можно было рассчитывать поживиться еще несколькими каплями чистяка. После чего наконец и заняться всем остальным.
Таня Браф совершенно не подозревала о присутствии самого маленького бога, а он тем временем стоял на высоком стуле и преданно всматривался в нее. Забредший в комнату лучик лунного света дотянулся и ласково дотронулся до ее лица, как по мановению ока превратив реальную девушку, в своем глубоком сне чуждую всего обыденного, — в создание, сотканное из бархата и серебра, в видение, сказку. Гермес мягко и чуть боязливо коснулся ее спящего сознания.
По просторам ее нежного разума, более, чем ему представлялось извне, — и тщеславного, и мелковатого, грубого и для просто красавицы, а уж для дочери такого серьезного ученого, каким был доктор Браф, — вообще, — по просторам сознания, погруженного в сон, беспорядочно скользили вереницы высоких мужчин… И, знаете, все. Ни фига больше там не скользило. Не бродило. Не вызрело. Только сильные дядьки — рядами, мускулистые и атлетичные дядьки, ни один из которых не был ниже шести футов роста. Гермес окинул взглядом свое собственное тельце, хорошо если в высоту достигавшее шести дюймов. Нет, вот это никуда не годилось. Теперь один из красавцев вдруг обрел лицо Джона Томаса, и этот образ задержался в сознании Тани на несколько секунд. Бог пробормотал несколько сдавленных проклятий — ведь он не имел ни малейшей причины любить образ Томаса. Затем лицо стало другим.
Изменилось. И тотчас перед его внутренним взором возникло лицо Уилла Янга, ассистента Брафа.
Гермес еще немного покопался в ее мыслях, в надежде подтвердить справедливость своих собственных идей о том, каким восхитительным существом является Таня. Но в результате остался слегка разочарован. В ее мыслях читались две данности — невинность и пустота. В отношении ко всему, без понятия. Ну, кроме рослых мужчин. Он легко вздохнул и обратился к чисто человеческим размышлениям. Размышления его длились до тех пор, пока он не убедил себя в правильности ее образа мыслей.
Но проблема роста беспокоила его, как и прежде. Он знал, что дети с течением времени росли. Но ведь он не был ребенком, хотя его возраст и исчислялся всего лишь часами. Значит, он каким-нибудь образом должен был обрести для себя новое тело. Стало быть, подрасти. А это значило, что ему просто необходимо посоветоваться с доктором Брафом насчет того, как по-научному увеличить свой рост.
Он тихонько спустился со стула и засеменил к спальне хозяина. Оказавшись у двери, Гермес навалился на нее в надежде, что она может оказаться незакрытой. Дудки. Все оказалось не так. Тогда кроха подпрыгнул, ухватился за дверную ручку и, повиснув на ней, попытался повернуть ее, как рычагом, с помощью своего ничтожного веса. В конце концов ручка и повернулась… Тогда он уперся ногой в дверной косяк и, отталкиваясь от него, как от бережка, слегка приоткрыл дверь. Потом он спрыгнул вниз и принялся толкать дверь до тех пор, пока не образовалась щель. Не какая-нибудь там тоненькая щель, а вполне достаточная, чтобы пропустить его. Несмотря на тщедушный размер и общую хлипкость, в этом резиновом оказалось достаточно духа и сил.
Гермес пробрался к постели.
Но хозяина там не оказалось. Только хозяйка медленно издавала те придушенные звуки, которые свидетельствовали о крайнем эмоциональном расстройстве и невозможности освободиться от переживаний даже во сне. Из мыслей Брафа Гермес позаимствовал ненависть к звукам женского плача и теперь поспешно выбрался из спальни, удивляясь, что бы все это могло означать. Оставался только один человек из не виданных им. Он направился к комнате маленькой Кэтрин.
Когда он вошел — детка спала, но он мягко позвал ее: — Мисс Китти!
Ее головка неожиданно приподнялась с подушки. Лапка протянулась к выключателю. Как и любой восьмилетней ребенок, спросонья девчушка выглядела просто очаровательно.
Она с легким удивлением уставилась на маленькую белую фигурку. Гермес вскарабкался наверх по ножке стула и оттуда спрыгнул на кровать, откуда он мог видеть ее всю.
— Что случилось с твоим отцом? — спросил он.
Она заморгала круглыми глазенками.
— С папулькиным? А что? Да она разговаривает… говорящая куколка! Вот здорово! Здравствуй, ты кто?
— Я не куколка, Китти. Я — Гермес.
— Не куколка. Ой, тогда значит, ты — эльф!
— Может быть. — Сейчас просто не время было возиться с вопросом, на который все равно б не нашлось удовлетворительного ответа. Но его сердце прониклось на удивление теплым чувством. Она, разумеется, спиртов не глотала-не нюхала и тем не менее смогла поверить, что он в самом деле существует. — Я точно не знаю, кто я такой, но думаю, самый маленький из богов. Где твой папулькин?
На Китти обрушились воспоминания. В ее ярких карих глазках блеснули отчаянно слезы.
— Он в тюрьме! — ответила она, надув губки. — Пришел нехороший дядька и забрал его, а теперь мама все время плачет. А все из-за того, что папулькина ненавидит мистер Ходжес. Злой!
— Где находится тюрьма? Впрочем, ладно. Это я и сам узнаю. — Куда быстрее было извлечь необходимую информацию непосредственно из ее головки, поскольку она знала, где тюрьма. Чем, собственно, бог и занялся. Скоро блаженно улыбнулся: — А теперь спи, умница. А я пойду найду твоего папу.
— И приведешь домой… к маме?
— И приведу к маме. — Гермес совершенно ничего не знал о тюрьмах, но в нем уже разливалось горячей волной ощущение всемогущества. Ведь до сих пор все, что бы он ни предпринимал, на что ни замахивался, — удавалось. Китти неуверенно улыбнулась ему и вновь опустила голову на подушку.
После этого чувство вибраций маленького бога направило его к подвалу. В поисках определенных, жизненно важных для него емкостей, скажем так.
Детский игрушечный грузовичок, нагруженный сверх меры — самой большущей бутылкой и самым малюсеньким богом, подкатил к грязно-белому зданию местной тюрьмы. Гермес обнаружил игрушку в саду и использовал ее, как мальчишка, использующий тачку для путешествия. Он вылез из кузова, с предосторожностью стянул оттуда бутылку и затем отогнал свой грузовичок в кусты, где потом снова смог бы легко его отыскать. После этого он с трудом вскарабкался вверх по ступеням на черт знает сколько дюймов и ведя себя тише, чем усыпленная лабораторная свинка, прокрался в само здание.
Было раннее утро. На улице — в каплях росы по газонам весело светился верхотрав, на клумбах серебрились цветы, в небе пожуркивали птицы. На улице — здорово, дышалось свежо. А уж тут… Бог ты мой, тут… нет, в тюрьме богу Гермесу совсем не понравилось. Ни тебе солнца, ни огоньков или птичек. В вестибюле было совсем немного народу и душно. Он старался совсем не дышать. И еще почему-то решил оставаться в тени, перемещаясь только в те моменты, когда никого поблизости не было или никто не смотрел в его сторону. Из собственных наблюдений он знал, люди видели то, что ожидали увидеть. А все необычное привлекало их внимание только в сопровождение необычного звука или движения. Гермес порылся в сознании одного из людей, чтобы установить местонахождение Брафа. С этим — не повезло.