Полковник отвернулся к окну, чтобы не видеть моих раскалённых ушей. И тихо сказал:
– Вы думаете, мне тут уютно, в Петрограде-то? Я Шахэ и Мукден прошёл, дважды ранен. Готов на фронт хоть батальонным, да хоть ротным командиром – однако ходу моим рапортам не дают. Потому что… Потому что. Ясно?
– Так точно, господин полковник.
– Отпуск вам трое суток. Предписание получите у адъютанта.
Я вышел; полковник так и стоял у окна и смотрел, как ползут по стеклу капли дождя – медленно, словно солдаты по мокрому полю.
В вестибюле стоял штабной поручик: лощёный, сияющий шитьём погон, в новенькой портупее. Хлестал себя по бедру лайковыми перчатками и вещал:
– Извольте немедленно покинуть помещение! Вам отказано, так чего же ещё? Мешаете деятельности военного учреждения в военное время, сударыня.
Я видел лишь женский силуэт на фоне застеклённых дверей; дама умоляла:
– Но мальчик – сын погибшего на фронте, он имеет право на помощь. Я ведь прошу не за себя – за сироту. Куда его теперь, в приют?
Я вздрогнул: её голос показался мне знакомым. Поручик тем временем продолжал орать:
– Да хоть в канаву, это не наша забота. Где документы? Нет? Вот и идите отсюда. Ведомство не обязано заботиться о всяких, с позволения сказать, бастардах.
– Что?!
– Не вопите, дамочка. Мальчик незаконный? Выблядок, прости госпо…
Он не договорил: женщина хлестнула поручика по щеке так, что фуражка слетела. Штабной завизжал:
– Ах ты, шалава подзаборная, да я сейчас…
И принялся хватать даму за руки.
Я не помню, как оказался вмиг рядом: рванул хама за ремни портупеи, подтянул и, глядя прямо в белые глаза, просипел:
– Немедленно извинитесь, поручик. Или не успеете пожалеть.
Наверное, я был страшен – в выгоревшем мундире, с ввалившимися после госпиталя щеками, подживающими корками химических ожогов на физиономии.
Штабной испугался. Забормотал:
– Виноват, сударыня, приношу искренние извинения. Нервы-с, вторые сутки на дежурстве…
Когда мы выходили, я услышал шипение за спиной:
– Ну его, связываться с контуженым…
Ухмыльнулся, но возвращаться не стал.
– Сударь, а я вас узнал, – заявил белоголовый, – вы нас в Пскове провели в буфет.
– Так и есть, молодой человек. Позвольте представиться: прапор… то есть подпоручик Ярилов, Николай Иванович.
– Ой! И я Николай! Хотя вы тогда меня Игорем назвали, но я же понял, что это военная хитрость…
Тёзка и Дарья Степановна приехали из Екатеринослава; мальчик, как я понял, остался без отца, и их положение было отчаянным.
– Из нумеров погонят сегодня, – сказала Дарья, – и так уже должны. А теперь даже на обратную дорогу денег нет. Вы извините, я вообще-то не кисейная барышня, но и вправду устала. Сил нет. Нет сил…
Она вдруг заплакала – уткнувшись в платок, беззвучно, только плечи тряслись.
Я, сам от себя не ожидая, положил руки на эти несчастные, дрожащие, узкие плечи и сказал:
– Вот что, милая Дарья Степановна, плакать немедленно прекращаем. Я рядом – значит, все беды позади. Сейчас поедем на Васильевский, в нашу квартиру, и тётка будет рада.
Я чуть не добавил «наверное». Тётя Шура стала совсем невыносимой и ворчливой старухой; но я старался не думать об этом.
– Поедем? Неужто на извозчике?! – закричал Коля-маленький.
– На нём, дружок.
Дарья премило шмыгнула покрасневшим носиком и улыбнулась:
– Он с самого Екатеринослава мечтает проехаться по Петрограду на извозчике.
– Вот и славно. Мечты для того и нужны, чтобы сбываться.
Как ни странно, тётя Шура приняла неожиданных гостей ласково; погнала кухарку в лавку за вкусностями, а Дарье показала дальнюю комнату:
– Жилец-то мой, студент, бросил учёбу – и в вольноопределяющиеся, на фронт. А другого я и не успела приискать; теперь понимаю, что к лучшему.
Тётка доверительно понизила голос:
– Скучно мне тут одной, голубушка. Раньше квартира-то полна жизни была, а теперь… Десять лет уже, как Николай в разъездах, вот только жильцами и спасалась. Всё молодёжь: студенты да курсистки; а что ещё нам, старикам, надо? Лишь бы смех да юная жизнь рядом – оно и бабушке веселее.
– Ну что вы, Александра Яковлевна, вы чудесно выглядите.
– Ой, смущаешь меня.
– Нет, и вправду. Вот только какая беда: стыдно сказать, плохо сейчас со средствами. Надеюсь на деньги от дальнего родственника отца Коленьки, да не знаю, когда. И бумаги в военном министерстве уж больно медленно…
– Не переживай, поживёшь так пока. Да и столоваться будете у меня. А то такая скука – одной за обед-то садиться.