Полковник смотрел на хронометр; потом махнул:
– Пора.
Облачились в маски и прорезиненные накидки; дышать было трудно, хрип гудел в гофрированной трубке, словно в хоботе простуженного слона; стёкла сразу запотели на морозе. Мне и без того пришлось тяжко: очки не помещались под маской, так что шёл я почти наугад, поминутно спотыкаясь.
Прикомандированные ветеринары фиксировали поражения и смерти; животные погибли не все, многие бились в конвульсиях, стонали совсем по-человечески.
Я присел возле тела собаки: она вдруг очнулась и стала тыкаться в мою руку, размазывая вытекшую из пасти пену по перчатке. Я содрал мокрую резину, принялся гладить и утешать:
– Потерпи, моя хорошая. Потерпи.
Подошедший ветеринар глухо пробурчал в маску:
– Николай Иванович, вы чего это? Обречена. Мучается только.
Я встал. Выковырял из-под балахона наган. Навёл ствол.
Она смотрела на меня, будто ждала. Будто просила.
Я не выдержал взгляда. Зажмурился и выстрелил.
Позёмка мела; люди в нелепых балахонах, похожие на чумных докторов Средневековья, бродили среди страдающих зверей. И стреляли, стреляли…
Рождество 1915 г., Петроград
Тарарыкин закончил читать. Сложил исписанные листы обратно в толстую папку, аккуратно завязал тесёмки. Снял очки, потёр красную переносицу. Всунул лапищи в седые волосы, торчащие разлохмаченным кустом.
– Любопытно. Очень любопытно. Безумная идея и в то же время… Впрочем, всё гениальное поначалу кажется безумным.
– Олег Михайлович, что же тут гениального? Опытам хирургов по анестезии несколько десятилетий, и…
– А вы не перебивайте, Николай. Замысел выдаёт – ну хорошо, не гениальность, но талант – несомненно. И говорит о вашем человеколюбии, сравнимом, пожалуй, с таковым у великих гуманистов века восемнадцатого. Забытом теперь, а жаль. Чаю?
– Не откажусь.
Я вытянул ноги и откинулся на спинку кресла. Утром прибыл из Москвы, восемь часов в Комитете, сейчас у Тарарыкина – день получился очень длинным. Хотелось уже домой, отоспаться.
Олег Михайлович поставил на стол поднос: чашки, сахарница и молочник, заварной чайник – всё было разнокалиберным, остатки совершенно разных сервизов. И два стеклянных сосуда – мензурка на четверть литра и роскошный хрустальный бокал, презрительно бросавший блики на захламлённый, заваленный рукописями, книгами, геологическими образцами и деталями неизвестных механизмов стол. Этот бокал сиял неуместно, словно принц Уэльский среди бродяг под Лондонским мостом.
Тарарыкин пробормотал:
– Где-то ведь был…
И принялся копаться в шкафу, перекладывая обломки доисторических костей и чашки Петри с разноцветным осадком неизвестного происхождения.
Достал наконец бутылку. Вытер рукавом халата пыль. Налил, бокал придвинул мне.
– Настоящий, французский. Довоенный.
– Вы же не пьёте.
– По восемьдесят миллилитров можно. За ваш успех. Как там у Беранже?
– Может, так и назвать ваш прожект? «Золотой сон»?
– Слишком претенциозно. И вообще пить за сырую идею – моветон. И плохая примета.
– Хорошо, тогда выпьем за Рождество. Я, скорее, агностик, но праздник и вправду чудесный. Прозит!
Точно! Сегодня ведь Рождество. Я глотнул великолепного коньяку; кровь сразу заспешила, забурлила горячей струёй. Предложил:
– А если назвать «Кот Баюн»? Или «Гребень Финиста»?
Тарарыкин улыбнулся:
– Весьма неплохо. Патриотично, так сказать: корни, почва, брюква и лапти.
Я расхохотался. Допил коньяк, подставил бокал для новой порции и спросил:
– За что вы так не любите славянофилов?
– Я их обожаю, как и всех милых, но не отягощённых интеллектом зверьков, подобных котятам. Если уж брать сказки, то мне больше нравится такое название темы, как «Веретено». Как в «Спящей красавице» Шарля нашего Перро, реверанс союзникам.
– А вы ведь ярый западник, любезный Олег Михайлович.
– Отнюдь. Просто Россия – это часть Европы, хотим мы этого или нет. Думаю, будет разумным представить начальству несколько вариантов названия на выбор.
– Не рано ли? Очень сырой материал. Всё на бегу, в гостиничных номерах, в поездах, наспех. Стройки, проекты, оборудование – голова кругом. Подрядчики, масленые рожи, так и норовят приписать или подсунуть негодные материалы.
– И тем более вы – молодец, что не забываете науку в этой круговерти. Когда вы ухитряетесь? Вы спите вообще?