Я понял, что ещё миг – и сорвусь, не смогу сдержаться. Разряжу ему в харю весь барабан.
Развернулся и пошагал в лабораторию.
Октябрь 1917 г., форт Брюса
– Я не понимаю, Николай Иванович, зачем тянуть с натурными испытаниями. Уже месяц откладываем.
Тарарыкин снял очки и принялся протирать абсолютно чистые стёкла – как делал всегда, если нервничал.
– Олег Михайлович, абсолютно сырые данные. Мы ведь даже не определились, какой вариант состава по воздействию ближе к истребованному – «Аз» или «Добро».
– А давайте монетку, орёл – «Аз», решка – «Добро», – вмешался Барский, – потом скажем глубокомысленно «Alea iacta est» и, уподобившись Цезарю, перейдём наконец Рубикон.
– Михаил, не вмешивайтесь в научный процесс, – процедил я, – извольте заниматься хозяйственной частью.
– А в предложении господина Барского есть разумное зерно, – задумчиво сказал Тарарыкин, – нельзя далее уподобляться Буриданову ослу. Надо сделать выбор в конце концов.
– Именно! Не то нас сожрут вместо того сена, – обрадовался поддержке Барин, – мадьяры уже месяц зря паёк едят. Что же я, напрасно из Александры Фёдоровны разрешение выковыривал?
– Барский, прошу вас уважительнее относиться к главе правительства, – сказал я, – и не повторять глупости за уличными мальчишками. Сделаем так: подготовим камеру форта, проведём эксперимент на ограниченном числе подопытных. По результатам окончательно определимся и только тогда проведём массовые испытания в полевых условиях. Барский, завтра «Бунтарём» доставите пятерых пленных из лагеря. Подберите хорошо понимающих по-русски.
– Это зачем? – удивился Михаил.
– Затем, чтобы после опыта провести опрос и создать отчётливую картину, что именно они переживали. Могли бы и сами догадаться, всё же политехник.
– Недоучившийся, господин начальник, – оскалился Барский, – помешали, знаете ли, обстоятельства. Товарищ один подвёл.
– Встать, – тихо сказал я.
– Что?
– Встать, – повысил я голос.
Дождался, пока он поднимется.
– Соблаговолите запомнить, господин помощник по хозяйственной части: если вас пригласили на совещание, это не значит, что можно вести себя, словно в борделе. Вы изволите быть вольнонаёмным сотрудником военной организации, вот и потрудитесь соблюдать дисциплину. Все свободны.
Камеру я проверил сам: все щели тщательно законопачены, амбразура застеклена, как и окошко в плотно закрываемой двери. Провели электрический свет.
Военнопленные явно боялись; я спокойно объяснил, что их жизни ничего не угрожает, а после окончания опыта они получат отличный ужин и по полбутылки вина.
Мадьяры повеселели – лагерная баланда им наскучила. Расселись на табуретах.
– С богом, – сказал Олег Михайлович и кивнул унтеру. – Давайте, голубчик.
Измайловец пробормотал:
– С почином, значит, девки пляшут и поют.
Натянул газовую маску, вошёл в камеру. Открыл вентиль баллона: газ зашипел и синим дымком принялся стелиться по каменному полу.
Унтер вышел, задраил дверь.
Я стоял у окошка и фиксировал:
– Кашляют. Все пятеро.
– Десять минут, – говорил Тарарыкин.
Глухой стук – подопытные медленно сползали на пол, роняя табуреты.
– Слюнотечение. Неконтролируемые движения.
– Восемнадцать минут.
– Потеря сознания.
Синий туман давно растворился, исчез. Мы выждали час. Надели маски и вошли.
– Пульс пятьдесят пять. У этого – пятьдесят восемь. Вдох пять секунд, выдох шесть, замедленное дыхание, – глухо говорил фельдшер.
– Отлично, – не выдержал Тарарыкин, – спят. И живы все пятеро.
Я чуть не сплюнул в маску: нельзя же так! И тут же выругал себя за суеверие. Взяли пробы воздуха: «Кот Баюн» разложился полностью.
По расчётам, они должны были спать часов восемь-десять. Я подал знак: выходим. Отдраили дверь. Выходя последним, я обернулся:
– Не может быть!
Пожилой мадьяр сел на полу. Прохрипел:
– Ki vagy te? Pokol?
Я содрал маску:
– Что? Говорите по-русски.
Мадьяр молчал. Барский сказал:
– Он, кажется, спросил: «Кто ты? Чёрт?» Испугался газовой маски.
Остальные пленные тоже просыпались, оглядывались по сторонам. Тарарыкин простонал:
– Всего семьдесят восемь минут. Не годится. Хоть головой о стенку бейся.
Пожилой мадьяр поднялся, неуверенно доковылял до стены.
И принялся биться о неё головой.
Каюсь: мы просто растерялись. Спустя мгновение все пятеро лупили лбами о камень. И успели залиться кровью, прежде чем мы навалились, стащили их на пол, пытаясь удержать.