– Теперь это не беда, ваше превосходительство, – улыбается Ярилов, – уничтожим мортиры.
– Но как же! – вскрикивает удивлённый генерал.
– А вот так.
Лейтенанты проходят в особый секретный вагон и включают оборудование. Раскрывается бронированная крыша, и над ней всплывает дирижабль. Водород для него хранился в металлических баках; под длинным, похожим на колбасу, баллоном дирижабля подвешена металлическая гондола.
Лейтенанты прощаются с товарищами, отдают честь – и вот уже воздушный корабль взмывает в синеву! Тарахтят газолиновые двигатели, вращая пропеллеры; командир небесного судна Николай Ярилов твёрдой рукой направляет его туда, где разглядел с помощью бинокля, подаренного братом Андреем…»
– Ты чего шмыгаешь, Яр? Плачешь, что ли?
– Нет, это я простыл. Насморк, вот и глаза слезятся.
– Тогда дальше давай.
– Даю дальше.
«…направляет туда, где разглядел японские осадные батареи. Дирижабль зависает над огромными мортирами. Японцы тут же открывают пальбу, но пули лишь высекают из гондолы искры, не в силах пробить металл. Могучий Серафим Купчинов играючи поднимает двухпудовые бомбы и сбрасывает их вниз одну за другой. Свист, грохот разрывов: победа! Японские батареи подавлены…»
– Что, и всё?
– Всё. Дальше пока не придумал.
– Ну, должны в наступление пойти портартурцы. Кирдык этому генералу Ноги и его армии!
– Да, ещё с тыла наши подойдут из-под Мукдена.
– Точно! До конца занятий сочинишь? А то перемена кончается.
– Сера, на уроках я привык заниматься уроками, а не фантазии писать.
– Зануда. Зубрила ты.
После уроков мы неторопливо одевались в шинельной, лениво переговариваясь над головами шнырявших всюду первоклашек. Подумать только, совсем недавно и мы были такими – маленькими, вопящими, смеющимися без повода, с вечно протёртыми коленками и перемазанными в чернилах физиономиями…
Сторож громко сказал вдруг:
– Господа гимназисты! Прошу внимания. Роковое известие.
Мы замолчали. Первоклашки, осознав важность момента, тоже притихли.
– Господа! В вечерней газете… Распоряжением генерал-адъютанта Стесселя Порт-Артур сдан. Капитуляция.
Я брёл домой по коричневой снежной жиже; мимо проносились экипажи, покрикивали извозчики, хохотали дамы; горели сотнями свечей украшенные к Рождеству витрины.
Город готовился к празднику, покупал подарки, смеялся и влюблялся – будто не произошло страшного позора; будто никто и не помнил о десятках тысяч уже погибших в этой бесславной войне…
Когда мой брат шёл в свой последний бой, он мечтал прорваться в осаждённый город, избавить соотечественников от блокады – и что же? Порт-Артур капитулировал; значит, и смерть Андрея бессмысленна.
Теперь мой отец плывёт на флагманском броненосце «Князь Суворов». Эскадра вице-адмирала Рожественского достигла точки рандеву у загадочного острова Мадагаскар, ждёт остальные отряды; они должны были разбить японский флот, чтобы прорваться в Порт-Артур, – и что теперь? Для чего они вышли в трудный, далёкий, беспримерный поход?
Ради чего всё?
Как люди могут веселиться, когда их страна проигрывает войну каким-то япошкам? Это же невиданный позор! Неужели наше могущество, наши воля и единство ненастоящие?
И кто в этом виноват?
Я тянул момент возвращения из гимназии до последнего; скажу честно – мне не хотелось домой, к зарёванной Ульяне и мрачной тётке Шуре. В пустую, тихую квартиру, где говорят полушёпотом, а на стене гостиной – фотографический портрет Андрея. Ещё счастливого и полного надежд, уже подпоручика: снимок сделан сразу после выпуска.
Теперь на этом портрете – косая чёрная полоска, перечеркнувшая всё: его так бурно начавшуюся карьеру (представлен к первому ордену спустя всего два месяца после выпуска!), его судьбу и саму жизнь, нашу с ним едва начавшуюся настоящую дружбу…
Я медленно поднимался по лестнице, когда услышал скрип отпираемого замка и отрывок разговора:
– …наступающим Рождеством, сталбыть! И жениха хорошего.
– Ой, ну прямо в жар вогнали, Федот Селиванович, какие уж женихи. Чай, не молоденькая.
– Зря вы так, Ульяна Тимофеевна. Сталбыть, в самом соку женчина, весьма вы мне приятны.
Потом хихиканье, шёпот и чмокание. Неужто целуются?
Я замер, не смея подниматься дальше, дабы не быть свидетелем чужого конфуза.