Я принялся выбираться к ней; дурацкий гвоздь разбитого ящика зацепился за шинель. На ощупь отдирал полу, глядя на девушку; потому, наверное, увидел то, что не видел никто.
Ольга вынула из муфты «бульдог» и навела на офицера. Плевком вылетел жёлтый огонёк; сухой звук выстрела был едва слышен.
Она не попала; тут же закричал поручик:
– Первый взвод, пли!
Ударил залп; пули рвали нашу баррикаду на щепки; плешивый знакомец схватился за грудь и молча повалился вперёд; ударил второй – немедленно послышались грохот сапог и тяжёлое дыхание атакующей роты.
Я отодрал наконец шинель и рванулся к арке, где уже исчез силуэт; рядом кричали, стонали, падали люди; оратора на баррикаде подняли на штыки – он жутко визжал и извивался; а я всё нёсся по тёмным, грязным, вонючим переходам – и её серое пальто мелькало где-то впереди.
Выскочил на Средний; мимо бежали люди, вопя беспрестанно. По проспекту неслись казаки; стоя на стременах, рубили в спины; я на миг растерялся. И услышал её крик:
– Не смейте! Сатрап, ищейка!
Городовой прижал девушку лицом к стене; Ольга извивалась, пытаясь вырваться, уронила муфту – из неё выпал «бульдог».
– Ага, сталбыть, ещё и оружная!
Городовой огрел по затылку; Ольга охнула и сползла на тротуар.
Добежал, махнул тростью, но неудачно – городовой ловко обернулся, отбил вторую попытку появившейся в его руке шашкой и врезал мне кулаком в грудь.
Задохнулся; в глазах потемнело, отступил на шаг и не сразу расслышал:
– Николай Иванович, да вы-то как здесь?
Федот Селиванович, городовой старшего оклада и жених нашей Ульяны, стоял передо мной, опустив шашку и удивлённо распахнув рот.
Я сунул руку за пазуху. С трудом взвёл тугой курок, вытащил и направил на Федота тяжелый «галан».
– Ах ты хунхуз!
Он принялся поднимать шашку; я зажмурил глаза и нажал на крючок. Грохнуло; жёлтая вспышка проникла сквозь веки.
Дальше я помню плохо. Ольга подхватила меня и потащила в подворотню; я едва ковылял – ноги не слушались, трость я обронил. Откуда-то взялся давешний врубелевский персонаж; поднял трость, схватил меня под другой локоть, помогая Ольге.
– А ты, гимназист, герой, оказывается, – усмехался он, – извини, сразу не понял. Посчитал за провокатора.
– Ммм, – промычал я невразумительно.
– Николай, вы ранены? – спросила она тревожно.
Прислонила меня к грязно-жёлтой стене очередного колодца, нежными пальцами расстегнула крючки шинели, ощупала грудь.
– Хватит его гладить, Корф.
– Ладно, не ревнуй. Познакомьтесь: это Михаил Барский, мой товарищ по борьбе.
Брюнет содрал фуражку и глумливо поклонился:
– Он самый. Ты меня обижаешь, Олюшка: неужто всего лишь по борьбе?
– Фат. А это – Николай Ярилов, племянник квартирной хозяйки. Доблестный рыцарь и мой перманентный спаситель.
Я смотрел в небо: вместо гало там сияла радуга. Зимняя радуга, редчайшее атмосферное явление.
Когда я добрался домой, уже стемнело. Тётка всхлипывала:
– Николенька, ну как так можно? В городе ужас, беспорядки, стрельба, я так волновалась. Где ты был?
– В лаборатории у Тарарыкина, – соврал я, – ждал, пока успокоится всё.
– И верно сделал, молодец. А у нас-то беда невозможная. Жениха нашего, Федота Селивановича, убили. Выстрелили прямо в сердце. Господи, такой хороший человек был. Ульяна сама не своя, я доктора вызывала. Опий дал, теперь спит. Вот, не успела в невестах побыть, а уже вдова.
Всё-таки убил.
Я добрёл до кровати и упал ничком.
Скрипнула дверь. Ольга вошла неслышно; на ней была только сорочка. Юркнула под одеяло, прижалась горячими губами, грудью, всем телом – я задохнулся, кровь понеслась бешеным потоком по жилам, сметая страх, боль, разум…
Я пил её губы – и никак не мог напиться; сердце замерло, воздух застрял в лёгких и раскалился, разрывая грудь; Ольга вдруг громко застонала и уронила на моё лицо золотую волну волос…
Я проснулся от этого крика; ходики на стене стучали размеренным пульсом, тополиные ветки гладили оконное стекло сухими пальцами. Низ живота был покрыт липким и горячим… Стыд-то какой!
Прокрался на кухню, набрал в таз воды. Застирал простынь и кальсоны.
Луна насмешливо пялилась в окно.
11 января 1905 г., Санкт-Петербург
Револьвер я почистил, коробку упрятал в прежний тайник – но одного патрона в гнезде барабана недоставало; я не знал, где искать замену. Не знал, что скажу отцу по его возвращении. Но гнал эту мысль – как и воспоминание о тугом курке и грохоте выстрела…