Дома воцарился бардак; Ульяна не вставала, бессмысленно глядела в потолок и молчала. Тётушка оказалась никудышной хозяйкой: всё у неё пригорало или получалось недоваренным; в конце концов она отчаялась и выдала мне деньги на обеды в столовой. Жиличкам полагался бесплатный кипяток, Ульяна прежде трижды в день заводила самовар; но теперь им приходилось справляться самим.
Я помогал: щепал лучину. Мы сидели на кухне, вполголоса переговаривались о пустяках; Дарья не знала о наших приключениях в воскресенье, которое газеты назвали Кровавым. Это было чудесно: у меня и Ольги теперь была общая Тайна. Мы переглядывались и произносили слова, понятные лишь нам; Дарья не замечала этого.
Ольга вставала за чашками, протискивалась мимо меня. Я говорил:
– Сейчас подвинусь.
– Ничего, – смеялась она, – проскочу. Чай, не полицейская застава.
И прижималась горячим бедром; ради такого я готов был пристрелить всех городовых империи.
Был назначен траурный митинг в Политехническом: в тот момент, когда на Васильевском мы ждали за баррикадой, их студента убили на Дворцовой. Пришли не только слушатели, но и преподаватели; там я встретил и Тарарыкина: он был расстроен.
– Очень плохо, когда молодые, талантливые люди погибают вот так, от рук своего же правительства. Получается, что мы губим собственное будущее.
Сейчас химик был похож на печального павиана: серебряная щетина, глаза слезятся, красный нос свешивается на губы. Тем не менее он мне попенял:
– Однако это не повод оставлять занятия! Жду от вас реферат про ароматические смолы. Ведь будущее – это прежде всего наука, а не манифестации.
Сходка не состоялась: первого же оратора прервали жандармы и заставили нас разойтись. Мы брели через Невку; на льду серыми кляксами валялись перепачканные прокламации об учреждении Петербургского генерал-губернаторства и назначении на должность бывшего московского обер-полицмейстера Трёпова. Барский сказал:
– Ничего, и на него бомба найдётся. Либо револьверная пуля от смельчака; так, гимназист?
Я поёжился. Я вдруг понял: убийства Сипягина и Плеве, других министров и губернаторов – да самого царя Александра Николаевича! – происходили не сами по себе. Их совершали не исчадия ада, внезапно появившиеся в облаках серы, с рогами и копытами. Нет! Вот такие, как Михаил и Ольга – студенты, курсистки, абсолютно обычные молодые люди в какой-то миг становились подобны демонам, сверхсуществам. Отказывались от человеческого закона и закона божиего, от морали, сбрасывали их – как сбрасывает старую шкуру змея. И оказывались… Кем? Нелюдью? Жестокими убийцами? Выдающимися героями, которых прославят пришедшие после нас, назовут их именами улицы и проспекты новых городов, пароходы, воздушные корабли? В последние дни нервы мои расшатались, и эйфория сменялась унынием и чувством стыда; стоило увидеть белые пустые глаза Ульяны, как совесть набрасывалась на меня голодной собакой.
А ведь я сам сделал шаг к тому, чтобы стать нелюдью. Крепкий, уверенный шаг; откуда взялась во мне решимость для убийства? Дело только в моих чувствах к Ольге, заполняющих всё, или я был таким всегда, до встречи с ней? Таким – страшным для самого себя, для окружающих людей, для Бога и мироздания?
Мы петляли по переулкам Петроградской стороны, потом поднялись на ощупь по неосвещённой чёрной лестнице; Барский постучал условным стуком.
– Кто?
– Послушники Исаака.
– Сколько?
– Два и новый.
Дверь распахнулась едва, чтобы протиснуться; ловкие руки в темноте мгновенно ощупали меня. Потом мы сидели в тёмной комнате; горела только одна лампа с зелёным абажуром, и я даже не понимал, сколько там было человек – дюжина или больше.
Разговор зашёл о событиях в воскресенье; в речах ощущалось торжество.
– Товарищи, Гапон, сам того не желая, прекрасно справился с задачей: теперь разорвана порочная связь пролетариата и самодержавия. В рабочих обретём мы необходимую толщу народной поддержки.
Они говорили, перебивали друг друга: Ольга лишь изредка вставляла реплики. Я быстро заскучал, не понимая сути спора, и начал думать о своём: мне вдруг представился летний пруд на нашей даче, скрип уключин и Ольга напротив – в лёгком сарафане, загорелая и смеющаяся.
– Необходимо учиться! Изучать историю уличных боёв, и здесь нам в помощь богатый опыт Парижской коммуны!
– У французов была Национальная гвардия, вооружённая и организованная. А у нас? Боевики хороши для актов устрашения, но для военных действий их недостаточно. Обращаться за помощью в центр – значит, расписаться в бессилии нашей местной организации. Нужны новые идеи, товарищи; но где их взять, если среди нас нет профессиональных военных? Да хотя бы служивших в армии. Что говорить: просто нет мало-мальски знающих современное военное дело.