– Есть где заниматься? Чтобы без огласки?
– Да.
– Тогда приступайте.
Дядька достал бумажник, вынул две «красненькие»:
– Это вам на текущие расходы.
Очень кстати. Будет чем заплатить за «учебные курсы», о которых Купец говорил.
– Видал?
Фотографическая карточка помята, края истрёпаны. Такие называются «порнографическими»: откровенны до тошноты. Видимо, пряталась по внутренним карманам и заветным местам, и вся захватана пальцами, перемазанными в… Тьфу!
– Зачем ты мне эту дрянь суёшь, Сера?
Серафим удивился:
– Чего это «дрянь»? Огонь-девка! А титьки какие – глянь! Вот упал бы в них и облизывал, что твоё эскимо.
– Спасибо. Обойдусь.
– Ты чего, стесняешься? Покраснел весь, как первоклашка.
Купец расхохотался.
– У-у-у, как всё запущено, друг мой. Тебя надо срочно просвещать, а то так и помрёшь целомудренным, отравившись кислотой в своей лаболатории.
– ЛабоРатории, Сера, – поморщился я, – сколько раз поправлять?
– Ладно, – махнул Купец, – беда невелика – буковку перепутать. Не то что пятнадцатилетний девственник, позорище.
– Хватит. Ещё одно подобное замечание…
– Ладно, ладно, – спохватился Купец, – чего ты? Шутейно же говорю, по-приятельски. А карточку я просто так показал. Для, скажем, возбуждения интереса. Всё равно там «камелия» изображена. Не по нашим доходам. Генералам да князьям всяким, фабрикантам. По двести рублей за ночь! На такую мелюзгу, как мы, и не взглянет.
Я честно снабдил друга десятирублёвым билетом – одним из двух, что мне дал дядька-революционер. Про второй червонец скрыл: предвкушал поход по букинистам недалеко от Сенной.
– Для начала – настроение поднять.
Купец щёлкнул замком неимоверно раздутого саквояжа, звякнул стеклом.
Вино я пробовал. Один раз даже выдул бокал шампанского – помню это смешное состояние лёгкого головокружения, когда весёлые пузырьки теснятся в груди, поднимаются вверх и щекочут мозг. Но сейчас…
– Сера! Это что ещё?
– Водка. «Белая головка», хорошая.
– Тьфу. Как какой грузчик с пристани.
– Не кривись. Давай-давай. Считай, что лекарство.
Обожгло гортань; желудок скорчился в ужасе. Меня мгновенно развезло с непривычки; Сера вёл подворотнями, я беспрестанно спотыкался и хихикал.
Потом была ободранная гостиная: пыльные нестираные шторы, затоптанный ковёр; стеклянный красный абажур с отбитым краем – его свет неприятно окрашивал лица в кровавые тона. Будто все вокруг ожидали близкого апоплексического удара.
– О, какие гости! Серафим Никанорович, давненько не заглядывали.
Дама низкая и широкая; на усталом лице плывёт тушь. Душно. Она целует Серу в щёку, жеманно хихикает.
– А я не один. Вот товарища привёл.
– И верно поступили. Заведение солидное, все барышни с билетами. Дважды в неделю всенепременный осмотр у полицейского доктора, а как же.
Дама приближается. Смотрит на меня в упор: я вижу плохо запудренные усики над ярко раскрашенным ртом. Мне плохо.
– Ой, какой милый юноша! Цветок.
– Вот и будем цветочек срывать, – хохочет Сера и шепчет что-то мадам на ухо.
– Где тут у вас уборная? – спрашиваю я.
– Тю, не вовремя, – говорит Купец, – давай, давай. Вверх по лестнице. Нумер три. Там тебя ждёт настоящая сказка.
– Несомненно, – подхватывает мадам, – Диана – наша гордость. Бывшая балерина Императорского театра. Умела и деликатна; то, что и надо, чтобы превратить юношу в мужчину.
В комнате полумрак; опять пыльные шторы, скрипучий дощатый пол. Ободранный жестяной таз, полуслепое зеркало – и доминантой широченная кровать с никелированными шариками.
– Неужели вправду изволили танцевать в балете?
– А як же! И спивала, и плясала.
У Дианы – невыносимый южнорусский говор. И зовут её наверняка какой-нибудь Глафирой или Аксиньей.
– Який красавчик! Ну, хосподин химназёр, раздевайтеся…
От неё пахнет потом. Жёсткие чёрные волосы, запудренные морщины, расплывающиеся под сорочкой груди с огромными, с черносливину, сосками. Какие-то ленточки, рюшечки, кружевные накидки на многочисленных подушках.
Мне плохо.
Она умело развязывает шнурок на подштанниках, решительно сдирает их, припадает к моему паху.
Я словно разделяюсь надвое. Одна моя часть разбухает кровью, опрокидывает её на кровать и наваливается; хватает стонущие потные складки, хрипит, пускает слюни и раскачивает задницей, вбиваясь всё глубже в мокрое, горячее, податливое.