Я не верил своим глазам. Но Барский поторопил:
– Если всё в порядке – забираем.
Ящик выволокли вдвоём. Весил он прилично – больше трёх пудов. Прощаясь, я решился и спросил:
– А что в этом форте?
Сторож скривился:
– Чёрт его знает. Ворота заперты да опечатаны. С чего бы я в этой будке мёрз? Там небось получше кубрики имеются.
Понизил голос:
– Но по ночам будто бродит кто, наружу просится, стонет. Я вот всякого навидался, две кругосветки, десять кампаний. Боцманмата выслужил. Тонул, от малярии загибался, на Чукотке от белого медведя убегал. А такого страха, как тут… Ладно. Езжайте уже.
Я шёл к буеру, боясь оглянуться: казалось, форт щурится бойницами в спину и бормочет: «Ничего, вернёшься».
– Мне вообще плевать, взорвёшься ты или нет. Но сам Толстый попросил проконсультировать. Ваша ячейка всё форсит, тужится. Доиграетесь, что лопнете, да с брызгами и фейерверком.
Химик скривился и заперхал, словно подавившись; но я помнил о его особенном смехе, так что не бросился колотить по спине.
– Ну, как там тебя. Гимназист. Рассказывай, как решил провалить дело, а я посмеюсь.
Вёл он себя хамски, но заслужил это право: Ольга уже шепнула мне, что министра Плеве взорвали бомбой, изготовленной Химиком. Так что я собрался, глянул на Ольгу (она улыбнулась) и, ободрённый, принялся говорить:
– У нас одиннадцать фунтов тринитрофенола. Ну, мелинита.
– Ого! И откуда, смею спросить? Неужто сами изготовили?
– Нет. Имеется фугасный шестидюймовый снаряд. Выплавить из снаряда…
– Пара пустяков, – перебил Химик, – температура плавления – сто двадцать, с этим и школьник справится. Впрочем, ты и есть школьник, хе-хе. А дальше?
– Дальше – нужен взрыватель. Сказали, чтобы с задержкой на тридцать минут. Думаю сделать кислотный. Подобрать толщину фольги: кислота разъест фольгу за определённое время, попадёт на бертолетову соль…
– Классика. Соглашусь. Но не особо точно.
– Я надеюсь попасть в плюс-минус пять минут.
– Надежды юношей питают; они взрываются – летают. Детонатор?
– Думаю, фульминат ртути.
– Ага, – Химик закатил глаза и причмокнул, будто знаток тонких вин при упоминании любимого сорта, – гремучая ртуть – это славно. Главное – не уронить раньше времени. А ингредиенты?
– Есть запас нитрата ртути. А уж спирт и азотную кислоту…
– Достать несложно, – кивнул Химик.
Ольга посмотрела на меня довольно: кажется, экзамен я держал успешно.
– Но! – поднял Химик сохранившийся указательный палец. – Всё это ерунда. Одиннадцати фунтов мелинита не хватит для гарантированного уничтожения вагона усиленной конструкции с бронированными переборками.
– С бронированными?!
– А вы что, не знаете цель акции? Впрочем, куда вам, салагам.
Я растерялся. Промямлил:
– Я пробовал посчитать…
– Это, друг мой, не посчитать. Это чувствовать надо. Афедроном. Задницей в шрамах. – Специалист опять заперхал. – Тут только опыт. Так вот, я говорю: удваивайте заряд.
– Но как? Меня ограничили пятнадцатью фунтами. Заряд, взрыватель, оболочка. Резерва нет.
– Ваши проблемы. Когда не справитесь – а вы не справитесь – зовите меня. Так и быть, снабжу вас собственным динамитом «Экстра». Слыхали про такой? Но только если меня сам Толстый попросит.
Уходя, Химик неожиданно пожал мне руку и сказал:
– Очень неплохо. Если не погибнете в ближайшие три месяца – из вас может выйти толк, юноша. Успехов.
Он пренебрёг протянутой Барским рукой и, насвистывая арию Мефистофеля, вышел из кафе.
– Ты молодец. Заметил: Химик начал называть тебя на «вы». – Ольга наклонилась и чмокнула меня в щёку.
– Хватит его облизывать, – буркнул Михаил, – мы потерпели фиаско. Идти на поклон к Толстому, просить помощи – значит, поставить крест на самостоятельности группы. Расписаться в неспособности.
– Амбиции, Барин? – усмехнулась Ольга.
– Они самые, Валькирия.
– Ничего. У нас есть Гимназист, а у него – светлая голова. Что-нибудь придумает. А я его за это поцелую. Так, Николенька?
Она улыбнулась; я, разумеется, расплылся в ответной улыбке.
– Обязательно, – сказал я.
У меня совсем нет самолюбия. Вертит мной, как течная сучка хвостом.
Стол был накрыт посреди летнего сада; яблони роняли белые лепестки прямо на крахмальную скатерть, покрывая, словно тёплыми снежинками, фарфор и серебро. Сиял медью самовар, пахло мёдом и свежей сдобой; гудели шмели, и смеялись девочки. Они сидели вокруг стола: нарядные, причёсанные, в бантиках и кружевах, и пускали мыльные пузыри: радужные шарики поднимались к небу неторопливо, словно боевые аэростаты.