Отдельно, в тени, на кресле – красивая женщина с высокой причёской. Она держала на руках спящего грудного младенца; улыбнулась мне и сказала с лёгким немецким акцентом:
– Девочки! Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия! Встречайте молодого человека.
Подбежали, окружили меня, защебетали:
– Ники! А мы вас заждались.
– Смешно, вы тёзка папеньки.
– Принесли торт? Чудесно! Давайте же скорее, чай стынет.
Коробка с тортом оказалась неимоверно тяжёлой; я с трудом поднял её и водрузил на стол. Очередной мыльный пузырь достиг моего носа и лопнул, что вызвало радостный хохот и аплодисменты:
– Браво! Салют в честь гостя.
Я достал и раскрыл перочинный нож; он оказался вымазанным чем-то бурым, похожим за засохшую кровь. Разрезал верёвку. Поднял и отбросил картонную крышку: в нос ударило зловоние. Женщина взвизгнула и выронила из рук младенца; череп его хрустнул, разбившись о камень. Рыдающие от ужаса девочки разбегались, прятались под яблонями.
Вместо торта в коробке оказалась отрезанная голова брата Андрея: в страшных трупных пятнах, кровавых потёках. Сытые мухи лениво жужжали над глазницами.
Я отступил на шаг и закричал; мыльные пузыри начали взрываться, словно бомбы, от крика моего…
…проснулся от собственного крика. Сел на кровати. В коридоре что-то упало; распахнулась дверь, и показалась тётка в ночной рубашке:
– Николай, что случилась?
Сердце колотилось. Я ответил невпопад:
– Вот оно что. Пузыри.
– Понимаешь? Пузыри.
– Нет.
– Смотри: сила взрыва зависит и от площади поверхности взрывчатки, и от её плотности. Если разрезать мелинит на куски – вырастет площадь, но упадёт плотность, получится рыхлая куча. То есть никакого толку, только хуже сделаешь.
Ольга нахмурилась:
– То есть Химик прав? Ты не можешь усилить заряд?
– Подожди. Если создать внутри взрывчатки множество микроскопических полостей, то площадь реагирующего вещества многократно увеличится, а плотность упадёт, но незначительно. Просто надобно сделать эти пузырьки внутри. Вот как в шампанском.
Ольга рассмеялась:
– Ты предлагаешь разлить мелинит по бутылкам и ждать, пока забродит?
– Нет. Я хочу нагреть взрывчатку, расплавить её до жидкого состояния и насытить мелкими пузырьками воздуха.
– Ага.
Ольга прикусила розовый ноготь; она так всегда делала, когда задумывалась. Быть может, мать ругала её за эту дурную привычку, но мне нравилось.
Мне вообще всё в ней нравилось – до дрожи.
– Ага. То есть, например, взять полую тростинку, сунуть в это варево и дуть?
– Молодец! Суть верна. Только не тростинку, а шланг с наконечником, в котором проделать маленькие отверстия. И нужно что-то вроде кузнечных мехов, но меньшего размера. Большой шприц? Гуттаперчевая грелка?
– Или клизма, раз уж про медицину, – рассмеялась она.
Я подумал ещё и сказал:
– Нет, это всё не годится. Клизму сдавил – и надо вытаскивать из расплава, чтобы вновь набрать воздух. А процесс должен быть неостановим. Несколько десятков циклов. Кузнечные мехи подошли бы, будь они меньше раз в десять. Да и где их взять?
Ольга вышла из кабинета. Наверное, ей стало скучно.
Я чертил что-то на листке: мне всегда помогают думать рисунки. Нарисовал множество маленьких кружков, обвёл их овалом. Снизу пририсовал ствол: получилась яблоня. Вздрогнул: вспомнил ужасный сон, отрезанную голову брата, хрустнувший о булыжник череп младенца…
Хлопнула дверь: вернулась Ольга.
– Подойдёт? Дарья пыталась научиться, изводила меня жуткими звуками. Да быстро охладела, слава разуму.
В руках у неё была небольшая гармоника-концертино: на таких играют клоуны в цирке. Я хотел было возмутиться неуместностью шутки, но вдруг понял:
– Точно! Те же мехи, только объём маленький. Проделать отверстие, вставить резиновый шланг… Ты умница!
– Почти как ты. Мы – неплохая пара, не так ли?
Гнусный у меня характер. Я не удержался и ляпнул:
– Однако с Барским у тебя выходит лучше.
Я ждал чего угодно: пощёчины, грубого слова – или, наоборот, презрительного молчания.
Она рассмеялась:
– Дурачок. Какой же ты дурачок.
Подошла, села на колени. Обхватила моё лицо ладонями, заглянула в глаза, ослепила сиянием. Потом прикрыла свои серые звёзды – и поцеловала.
Глубоко и долго.
Мы словно одновременно сошли с ума: торопясь, рвали крючки и пуговицы, стаскивали полурасстёгнутую одежду через голову, расставаясь на миг – и вновь впиваясь губами в губы.
– Закрой дверь, – прошептала она.
Я повернул ключ; когда вернулся – она сидела на краю стола, отстёгивая чулки от пояса.
Старый дубовый отцовский стол стонал от недоумения, жаловался и ритмично скрипел; падали на пол, кружа в медленном вальсе, бумажные листки; подпрыгнула и перевернулась чернильница, чёрная волна добежала до края, замерла на секунду – и полилась на паркет каплями, как метрономом, отмеряя секунды: