Барский расхохотался.
– Соблюдать порядок во время следственного действия! – заорал чиновник. И повторил: – Вы, Николай Ярилов, знакомы с этим человеком?
– Не имею чести. Да и желания.
– То есть вы оказались в одном помещении совершенно случайно?
Меня опередил Барский:
– Да там столько народу было, не протолкнуться. Филера, городовые, курсистки. Верно, несчастный мальчик к подошве случайно прилип, вот его и занесли в квартиру.
Показалось, что Михаил что-то подсказывает мне; чиновник закричал:
– Прекратите! Извольте лишь отвечать на вопросы, никаких реплик.
Потом мы расписались в протоколе; Барина увели.
– Хам какой-то, что за тип? – беспечно спросил я.
– Боевик. При задержании был вооружён, но сопротивления не оказал, – рассеянно сказал следователь. И спохватился:
– Прекратите спрашивать! Вы с ума сошли? Здесь я задаю вопросы.
Когда я вошёл в камеру, товарищи по заключению удивились:
– Улыбается. Отпустило, видать.
Одного я так и не понял: кто же навёл жандармов на конспиративную квартиру? И куда пропал «галан»?
14 мая 1905 г., Цусимский пролив
Горизонт светлел; последние звёзды прощались с эскадрой и гасли, исчезали в набирающей силу синеве.
Розовый сменился кроваво-красным; и, наконец, восток выстрелил в небо багровым разрывом солнца.
Вторая Тихоокеанская тащилась девятиузловым ходом, словно обоз беженцев; позади – двести двадцать дней небывалого в истории похода, двадцать тысяч миль Атлантики, Индийского и Тихого океанов. Бесконечные погрузки топлива, слой угля на палубах в человеческий рост; обросшие ракушками днища, изношенные в походе машины, перегруженные до предела корабли – так, что броневой пояс уходил под воду; нестерпимая жара и духота – и смерти, смерти, смерти: от тропических болезней, от невыносимой тяжести работы, от тоски по невообразимо далёкой теперь Родине.
Три дня назад на борту броненосца «Ослябя» умер младший флагман, адмирал Фёлькерзам; тело его, обмотанное парусиной, тайком унесли и спрятали на нижней палубе. Эскадра не узнала о внезапной смерти: и так поводов для уныния хватало.
– Зиновий Петрович, будут распоряжения разведочному и крейсерскому отрядам?
Адмирал Рожественский посмотрел на карабкающийся в зенит красный шар – такой же, что на японском флаге. Буркнул:
– Зачем? Отправьте крейсера на охрану транспортов. Я и так знаю: Того ждёт меня в Цусимском проливе. Битва неизбежна и произойдёт сегодня.
Вице-адмирал не стал выделять четыре сильнейших броненосца в ударный отряд, способный в одиночку пободаться на равных со всем японским флотом: для этого нужны были лишь свобода действия и возможность разогнаться до штатных семнадцати узлов; лучшие, самые современные корабли российского флота плелись вместе со всеми: плавучими мастерскими и госпитальными судами; древними развалинами, собранными со всей Балтики, и маленькими броненосцами береговой обороны, внезапно оказавшимися посреди океана вместо привычного мелководья Финского залива. Так не готовятся к решающей схватке – так отступает разбитая армия; лучшие бойцы бредут среди беженцев, держась за борта телег, заваленных барахлом, и переругиваются с маркитантками; горячие боевые кони трусят со скоростью полудохлых кляч, запряжённых в скрипучие повозки. Будто сражение не впереди, а в прошлом – и уже проиграно.
Почему?
А зачем?
Прикомандированный к штабу инженер-капитан в фуражке с белым верхом спросил флагманского минёра:
– Командующий распорядился насчёт плана сражения?
– Какое там. План один: курс норд-ост, Владивосток. Прорываться, а не бить японцев – вот наша задача. У вас дети есть?
– Два сына. То есть уже один. – Лицо инженера на миг посерело, – Николай, гимназист.
– Неважно. Видели, как мальчишки играют в «разрывушки»? Разбиваются на две ватаги; одна сцепляется локтями в линию, а вторая бежит во весь дух и пытается ту цепочку разорвать; а потом разбегаются кто куда. Каждый за себя. Смотрите! Вот и гости.
В утренней дымке появился серый силуэт японского разведчика. Из радиорубки доложили:
– Засечены японские переговоры по радиотелеграфу. Видимо, соглядатай докладывает наш курс, скорость и состав сил. Прикажете забить вражеские сигналы искрой, ваше высокопревосходительство?
– Зачем?
Рожественский тоскливо посмотрел на норд: там, за зелёными валами Японского моря, белым лебедем парил далёкий Владивосток; в нос флагманского броненосца «Суворов» била зыбь, бегущая с севера – будто призыв с Родины. Повторил: