– Девочки дорогу покажут, поехали.
– Как ты с ними общаешься? – поражён Ярилов. – Ты же японского языка не знаешь.
– Ерунда, – ухмыляется Купчинов, – чтобы я – да с девицами не договорился?
Гейши кивают высокими причёсками с торчащими из них палочками и хихикают.
Летит блиндированный автомобиль, петляя по узким улочкам, сбивая полицейские заслоны, расшибая наскоро сооружённые баррикады; вот он – дворец!
Императорская гвардия выстраивается стальной стеной, выкатывает пушки; Купчинов хватает ружьё-пулемёт Мадсена, просовывает в амбразуру.
– Первую очередь – поверх голов! – просит Ярилов.
– Как скажешь.
Грохочет пулемёт, звонко щёлкают о броню гильзы; бледнеют гвардейцы, роняют винтовки, встают покорно на колени.
Блиндированный автомобиль сносит ворота; проносится через первый двор, второй – равнодушным взглядом провожают его гранитные черепахи, высовывают в изумлении языки каменные львы, похожие на собак, и собаки, похожие на драконов.
Стража и министры в ужасе разбегаются; лейтенанты проходят в главный зал; на троне их ждёт побледневший монарх в европейском мундире.
– Вы желаете меня убить? – спрашивает он, сглотнув слюну.
Ярилов снимает фуражку и кланяется; толкает под локоть товарища – Купчинов делает то же самое.
– Нет, ваше величество. Мы здесь с другой целью. Теперь вы лично убедились в могуществе России – нас лишь двое, но мы смогли прорваться в ваш дворец. Однако сейчас время доказать не только силу, но и благородство моего Отечества: лично вам мы не причинили вреда, хотя и могли, ибо прибыли ради заключения почётного мира между нашими великими державами.
– Что же я должен сделать, храбрецы?
– Откажитесь от требования контрибуции. Наша страна богата, но тут уж – дело принципа; не в наших правилах платить дань, мы давно прекратили эту практику, уничтожив Золотую Орду.
– Это всё?
– Нет. Владивосток – русский город, Приморье и Сахалин – русские провинции, политые кровью и потом наших предков. Свою землю мы не отдадим. Забирайте Порт-Артур и Ляодун – китайского нам не жалко.
– Остроумно, – усмехается успокоенный микадо, – этак вы мне и весь Индокитай отдадите, и Голландскую Ост-Индию?
– Забирайте, – кивает Ярилов.
– Я подумаю.
– Чего думать-то? – хмуро спрашивает Купчинов и сжимает до хруста гигантские кулаки.
– Вы не поняли, – косится император на колотухи Серафима, – это я про Индокитай сказал, что подумаю. А с вашими условиями я согласен. Полностью.
– Отлично. Подпишем бумаги, – говорит Ярилов и достаёт пачку листов с текстом договора.
Посреди Токийского залива – белый красавец «Громобой». Ему салютуют недавние враги – японские броненосцы и крейсеры; «Громобой» прибыл, чтобы забрать героев – лейтенан… то есть капитанов второго ранга Купчинова и Ярилова, кавалеров ордена Хризантемы и личных друзей микадо.
На причале рыдают японские гейши: их десятки, они прощально машут веерами Купчинову, размазывая тушь и белила на зарёванных кукольных личиках.
– Страдают, болезные, – говорит Купчинов и машет в ответ.
– А ты сам? Скучать будешь? – спрашивает Ярилов.
– Гы, чего скучать-то?
Серафим оглядывается и шепчет приятелю на ухо:
– Я пяток в чемоданах на борт пронёс. Они же маленькие. Сейчас уже в каюте обживаются, бумажные ширмы мастерят.
В зените щурится солнце и одобрительно кивает.
Друг мой, Серафим.
Надеюсь, тебе понравится. Конечно, это всё вымысел, сказка. Фантазия. Возможно, получилось коряво, не хватило лихости и веселья; увы, я уже не могу витать так, как умел всего полтора года назад.
Ты спросишь, почему?
Мы уже не те мальчишки, друг мой. Я – точно. Слишком многое произошло за время с января 1904 года; с того зимнего вечера, когда мы с тобой встретили военного министра Куропаткина. Когда впервые услышали о войне с Японией – невозможной. И неизбежной.
Я потерял брата, отца, любимую – да ты и сам знаешь.
Самое страшное, что я потерял самого себя; теперь мне предстоит себя найти.
Мне будет не хватать тебя, друг мой Сера. Твоего крепкого плеча рядом, твоего табачного запаха, наших разговоров.
Не ищи меня.
Когда-нибудь мы встретимся, вспомним нашу юность, посмеёмся вместе. И помолчим над могилами, в которых – наши мечты.