«В конце марта или начале апреля моя Центральная группа подошла к китайской границе. Это случилось у Селькинских гор. Но сразу китайцы нас к себе не пустили, ссылаясь на необходимость покончить вопрос о разоружении двух уже перешедших групп моей армии: Дутова и Бакича. Только в мае 1920 года нас пропустили на китайский военный пост, где по настоянию китайских властей и согласно имевшимся на сей счет международным законам предстояло осуществить сдачу оружия. Нас разместили лагерем на участке реки Баррателе. Мы стали получать от китайского правительства довольствие: на человека по 2 фунта муки и 4 фунта дров в день. Лошадей отпустили на подножный корм. В течение последующих двух месяцев ежедневно из отряда стало уходить много людей. К июлю от нескольких тысяч в отряде осталось до 670 человек. В конце концов губернатор Ян Цзысян настоял на переводе оставшейся части моего отряда в главный город провинции Урумчи…
В ночь с 24 на 25 декабря во время празднования отрядом рождественского сочельника в окрестностях Гучена с крепостных стен был открыт ружейный огонь по нашему расположению. Мы не отвечали, хотя понесли некоторые потери…
Мне предложили прибыть для переговоров в город Урумчи, и я выехал туда немедленно. В Урумчи меня тотчас же арестовали. Вместе со мной прибыло еще восемь человек из отряда, которые тоже были арестованы. Остатки отряда четырьмя эшелонами проследовали на восток по требованию китайских властей.
Итак, я оказался в китайской тюрьме. В момент препровождения меня под арест, дабы подчеркнуть это как временную задержку, китайцы выставили почетный караул из двух рот пехоты. По всей видимости, эта демонстрация предназначалась для успокоения войск моего отряда и предотвращения возможных волнений. Затем китайцы выдвинули против меня обвинение в возникновении конфликта в Гучене. На самом же деле полагаю причину к содержанию меня в тюрьме совершенно иную. Китайцев неотступно преследовала мысль о наличии у меня крупных ценностей, и они рассчитывали путем моего заключения вынудить меня к передаче этих мнимых ценностей им. На сей счет их предположения являлись небезосновательными. Дело в том, что китайским властям уже было известно, что многие высшие начальники и руководители белого движения переправили с собой за границу большие ценности. В особенности указывали на генерала Семенова, который в действительности перевез значительные ценности из России в Японию. По имеющимся у меня сведениям, Семенов и сейчас располагает довольно крупными средствами, помещенными в японские банки. Но распоряжаться в полной мере ими Семенов не может, так как его ценности оказались под контролем японцев, и они выдают ему на руки лишь известную сумму на проживание. Все свои части Семенов побросал и никому никакой помощи не оказывает. За это в эмиграции Семенова прозвали «Гришка третий, рваная ноздря», ибо первым считают Гришку Отрепьева, вторым Гришку Распутина. А сей имеет наименование третьего Гришки с отличительным признаком рваной ноздри, так как у Семенова настолько открытые ноздри, что они производят впечатление именно рваной ноздри.
Спустя два месяца после моего заключения в тюрьму прибыл личный представитель губернатора под предлогом узнать о моем положении. В разговоре со мной он посоветовал представить некий крупный подарок губернатору, что, по словам Чан Далея, так мне представился этот чиновник, могло бы послужить поводом более скорейшего освобождения. Я объяснил, что имею примерно 15 тысяч долларов, но, как понял, о такой сумме и разговаривать нечего. Я объяснил, что могу дать несколько миллионов рублей сибирскими деньгами. В ответ Чан Далей заметил: «Напрасно вы шутите, я с вами серьезно, как друг». Он тогда же сделал намек о возможности попробовать откупиться через начальника тюрьмы, хотя от того мне тоже поступали аналогичные предложения. Я действительно не имел при себе больших ценностей. Переходя границу, у меня были лишь обесцененные колчаковские деньги. Основная часть средств Семиреченской армии осталась в городе Чугучаке, что в 18 верстах от китайской границы. Там хранилось у бывшего российского консула 600 тысяч рублей серебром. Но как оказалось, после перехода границы северной группой моей армии Бакич взял эти деньги на содержание интернированных войск и беженцев. Все деньги разошлись в первые же два месяца. Кстати, примерно то же самое произошло и с деньгами других деятелей белого движения. Оказавшись за границей, они стали широко жить и довольно скоро разбросались.