И точно, на следующий день хозяин завода появился.
С ним какие-то чины. Антип вперил в атамана глаза, словно никого более и не было. Стоит у конюшни, не шелохнётся.
Толпа подошла ближе, все глядят на него, что-то говорят, а он видит только атамана. Подскочил Митрич, тоже табунщик, кулаком в бок:
— Ты что, паршивец, не слухаешь, что сказывают? Выводи Гнедка!
Бросился Антип в конюшню, вывел под уздцы жеребца. Тот что огонь: бьётся, взвивается свечой на дыбки, норовит вырваться.
— Хорош красавец! Хорош! — послышались голоса. И атаман доволен: улыбнулся, покачал восхищённо головой.
«Посмотрел бы его в ходу!» — подумал Антип, перехватив взгляд атамана. А тот будто прочитал его мысль.
— Готовьте коня к пробежке. — И к Антипу: — Ты поскачешь, казак?
— Мой конь, мне и скакать.
— Ишь ты, «мой конь»!
Скакал Антип вместе с тремя другими казаками. У тех кони тоже под стать Гнедку: рослые, сильные, с бешеным огнём в глазах.
— Смотри, Антипка, не прозевай! — предупредил парня Митрич. — Прискачешь первым — милостью одарит атаман, а оплошаешь — довольства от Персианова не жди…
Управляющего Персианова побаивались, хоть человеком он был добрым и не скрягой. Говорили, что дед его или прадед был у турок в плену, потом попал к персам.
От своей бабки он унаследовал умение лечить и в плену стал незаменимым человеком: вначале пользовал своих земляков, а потом и персов. Да так успешно, что молва о нём разлетелась далеко от места, где он пребывал.
Вскоре его вызвали то ли к шейху, то ли к визирю. Богатый был перс: одних наложниц в гареме более сотни. Из детей же — всего одна дочь, в которой не чаял души. А она вдруг в последнее время заболела, стала чахнуть.
Условия богач поставил лекарю короткие: вылечишь любимицу — озолочу, а будет неудача — лишу головы.
Лечил казак девушку долго и старательно. Похорошела Фатима, на щеках заиграл румянец, глаза заблестели, что твои угольки.
«Ну, казак, что хочешь в награду? Ничего не пожалею».
А тот в ноги бух да молвит: «Отдай мне дочь свою…»
Хотел перс его жизни лишить за такую дерзость, да тут сама Фатима упала рядом с казаком: «Не согласишься, отец, руки на себя наложу. Нет без него у меня жизни…»
Так и привёз казак на Дон жену-персианку, а с ней — и богатство немалое, половину которого раздал на радостях станичникам. Поселились в Черкасской.
Женщины не стали называть чужеземку Фатимой, звали просто Персианкой. А Ивана — Персиановым мужем. Постепенно кличка переросла в фамилию…
Уж как гнал Антип Гнедка да обскакал остальных, одному Богу известно.
Подошёл атаман, глаза сияют.
— Молодец, казак! Лихой всадник! — пожал ему руку, а потом спрашивает: — Как звать?
— Антип Завгородний!
— Завгородний?.. Уж не из Раздорской ли ты станицы?
— Из самой её, — отвечает Антип.
— А отца-то не Фролом звали?
— Как же, Фролом именовали.
— Вот то-то я и гляжу: уж очень знакомой мне лихость твоя показалась. Фрол Завгородний — отец твой — служил у меня в войну с туретчиной. Лихой казак, я вам скажу, был, — обратился он к стоящим позади. — Весьма лихой. Ведь у него за храбрость, никак, Георгий был?
— Так точно, был! — ответил, выставив грудь, Антип.
— Ну вот, видите, — опять обратился к свите Платов. — Яблоко от яблони недалеко падает. Этот казак весь в отца. Я вам скажу, что он ещё покажет свою лихость. Уж в этом мне поверьте. Глаз на людей, особливо казаков, у меня намётан.
У Антипа от этих слов будто крылья выросли. И вот он снова пред атаманом в боевом казачьем строю…
Фельдмаршал Кутузов прибыл в сопровождении верховых. С помощью адъютанта слез с лёгких дрожек и, приложив ко лбу ладонь, оглядел широкое поле с выстроенными полками. Молча выслушал рапорт атамана Платова, протянул руку.
— Это все с Дона?
— Совершенно верно, ваше сиятельство, казачьи полки.
— Сколько же их здесь?
— Двадцать, ваше сиятельство.
— Сколько? Двадцать? Не ослышался ли?
— Никак нет! Двадцать полков и ещё конная батарея о шести орудиях. А шесть ранее прибывших полков уже в деле, с Орловым-Денисовым.
— Спасибо, Матвей Иванович! И вам спасибо, донцы-молодцы! За верность Родине-матушке, за преданность земле Русской! — На глаз фельдмаршала набежала слеза.
Тяжело ступая, Кутузов направился было к строю, но Матвей Иванович вовремя кивнул и дрожки мигом подкатили.