Впрочем, ни о чём не жалею, и тем более вины не испытываю. Сам морды разбил — сам и подлечил потом, когда всё поутихло.
Но всё же «недоразумение» явно было не исчерпано, несмотря на дипломатические потуги Стрельцова. Его извинения звучали дежурно и неискренне, особенно на фоне зыркающих на нас вояк.
Путилин тоже, как мог, пытался сгладить углы, но он-то тоже лебезить ни перед кем не привык.
— Главное, что никто не пострадал, — проворчал он. — И, надеюсь, на этом инцидент будет исчерпан.
— И много у вас ещё упырей в отряде? — исподлобья разглядывая его, спросил Погребняк. Сидел он, скрестив руки на груди, и всем своим видом излучал враждебность и подозрительность.
— Много, — невозмутимо отозвался Аркадий Францевич, взглянув есаулу прямо в глаза. — Мало того, их вожак — Демьян Велесов по прозвищу Седой Волк, входит в наш штаб. Он достойный человек, а его подопечные играют важную роль в нашем деле.
Погребняк возмущённо фыркнул, но Стрельцов осадил его:
— Макар, помолчи! Разобраться надо…
— Чего тут разбираться-то? Они что же теперь, в остроге хозяйничать будут? Скажи ещё, хлебом-солью их встречать, псин сутулых?
— Макар! — Стрельцов вскочил и хлопнул по столу ладонью.
Повернулся к нам с Путилиным и Боцманом и добавил:
— Надо сказать, вопрос и правда серьёзный. С каких это пор Священная Дружина спелась с упырями? Вы ведь изничтожать их должны!
— Советую вообще воздерживаться от этого слова, — не выдержал я. — Сами они предпочитают зваться волками. Или Стаей. На худой конец — Детьми Зверя.
Тут уж все трое подручных Стрельцова подались вперёд, и я даже решил, что кто-то из них точно набросится на меня с кулаками. Даже пожилой Зимин, державшийся спокойнее и благоразумнее остальных, не смог скрыть гнева.
— Мы перед всяким отродьем ещё и расшаркиваться должны? — процедил он.
— А я знаю, почему этот щенок их защищает! — прищурившись, выпалил Тагиров. — Я же видел, как у него зенки горели по-звериному — там, в лесу. Признавайся, упырёныш! Ты же сам один из них!
Я усмехнулся.
— Нет. Я — кое-кто гораздо страшнее. Пересмешник.
Есаул осёкся, его товарищи тоже разом притихли. В кабинете вообще вдруг стало так тихо, что из угла начало доноситься сухое щёлканье маятника — там стояли старинные напольные часы высотой в человеческий рост.
— Вы так… шутить изволите, молодой человек? — наконец, холодно произнёс Стрельцов. — Это совершенно неуместно! И к тому же вклиниваетесь в разговор старших по званию. Аркадий Францевич, может, нам вообще переговорить один на один, без подчинённых?
— Не может, — отрезал Путилин. — И Богдан — не совсем мой подчинённый. В некоторых отношениях его статус выше моего. Он дворянин. Он нефилим, в конце концов. И я настоятельно советую прислушиваться к его мнению не меньше, чем к моему.
— Что ж, ладно… — с явным неудовольствием кивнул Стрельцов, попутно ещё раз грозно зыркнув на своих есаулов. Те, впрочем, пока заткнулись. — Я давно шлю прошения в Томск, и рад, что подкрепление, наконец, прислали. Это сейчас самое главное. Ну, а то, что в моё распоряжение поступила такая… необычная команда… Что ж, дарёному коню в зубы не смотрят.
— И снова вынужден вас разочаровать, Артамон Евсеич, — неумолимо продолжил Путилин. — Мы вовсе не поступили в ваше распоряжение. От его сиятельства Горчакова, нынешнего губернатора Томского, мы получили задание разобраться в вашей ситуации и оказать посильную помощь. Сразу после этого мы двинемся дальше по маршруту. Нам ещё нужно сопроводить оставшуюся часть груза в Ачинский острог.
Комендант выслушал, не перебивая, но с таким видом, будто ему в это самое время сверлили зуб ржавым буром.
— Да, я прочёл распоряжение, которое вы привезли, — признал он. — Однако, полагаю, будет лучше, если наши люди будут действовать под общим началом. И, поскольку вы тут гости, логичнее, чтобы командование взял на себя я.
— Для начала давайте разберёмся, — предложил Путилин. — Ваши донесения я тоже читал. Вы настойчиво требуете подкрепления — людей, боеприпасы, оружие. Но очень туманно описываете саму суть проблемы. Неудивительно, что Вяземский игнорировал эти письма. Горчаков, кстати, тоже был настроен скептически.
— И очень зря!
— Так может, объясните, наконец, в чём дело?