— Ай-яй, зачем дерёсся? — укоризненно прогнусавил он, подбирая шапку. — Улыс мало-мало пей, Улыс камень давай, шкуры давай, долги отдавай…
— Ага, ищи дурака! — буркнул мужик, который его, собственно, и вышвырнул — бородатый здоровяк с таким круглым выпирающим пузом, что стеганая фуфайка на нём, кажется, не сходилась в принципе. За его спиной из-за приоткрытой двери доносился характерный гомон. Я разглядел в полутьме потемневшую от времени вывеску с надписью «Медвежий угол».
Вот, значит, какой он — единственный, а потому и самый популярный местный кабак.
— Сказал же, чтобы духу твоего здесь больше не было, Шестипалый!
— Улыс всегда долги отдавай… — повторил старик с неожиданной гордостью, натягивая шапку, но так и не вставая с колен.
Одет он был в какую-то невероятно потрёпанную и замызганную шубейку, кажется, сшитую сплошь из лоскутов разного меха. Была она настолько бесформенной, что, сидя на земле, он становился похож на кучу мусора, из которой торчало тёмное сморщенное, как печёное яблоко, лицо с глазами-щёлками и жидкими длинными усами, свисающими ниже подбородка. Нос у него был примечательный — раздутый, как картофелина, и такой красный, будто его специально свеклой натёрли. Кажется, ещё немного — и светиться изнутри начнёт, как лампочка.
Но при всей неказистости этого мужичонки я сразу разглядел в нём Дар. Сыроватый, с плохо оформившимися внутренними энергетическими структурами. Но довольно сильный и непонятного для меня Аспекта. Аура его была похожа на фонтан, струящийся сверху вниз и уходящий в землю.
— Да ты за прошлый раз теперь в жизнь не рассчитаешься! Чуть не сжёг меня, антихрист!
Заметив нашу группу, трактирщик подобрался, изменился в лице.
— Вечер добрый, Гордей Гордеич! — поклонился он Зимину. — Вы, никак, к нам ещё гостей томских ведёте? Знал бы — сказал бы Глашке хоть полы подмести.
— Что значит «ещё»? — сварливо поинтересовался есаул. — Ты кого-то уже привечаешь?
— Молодой князь тут с сотоварищами разместились. Да ещё несколько человек, из тех, что с обозом пришли.
— Пущай отдыхают. А ты проследи, чтоб никто из наших на них не рыпнулся. Головой отвечаешь!
— Конечно, конечно, Гордей Гордеич! — трактирщик поклонился и скрылся за дверью, напоследок зло зыркнув в сторону старого бродяги, который всё ещё ошивался возле крыльца.
— И ты тоже держись от гостей подальше, Шестипалый, — сурово буркнул тому Зимин. — Ты вообще откуда вылез-то? Давненько тебя не видать было.
— Улыс тайга ходи, добычу приноси. Долги отдавай.
— Ну-ну. Дело хорошее. Если только опять в запой не уйдешь.
— Улыс сегодня совсем мала-мала пить, — возмутился бродяга, но его заплетающийся язык выдавал его с потрохами. — А Ван Ваныч ругайся, по носу бей. Обидно, ай-яй!
— Ладно, не жалобись, — отмахнулся от него Зимин. — Спать уже иди, неча по острогу шататься. В казармы не суйся, там сегодня гостей много. К Акулине моей лучше зайди, она тебе на печке место выделит. Погреешь косточки.
— Ай-яй, спасибо! Начальника лицо хмурый, колючий, а сердце добрый!
— Топай уже отсюда, от греха! — прикрикнул на него есаул, и Улыс, как-то странно, будто на ходулях, вразвалочку устремился по улице, что-то пьяно напевая себе под нос.
— Эх… Более талантливого изыскателя и следопыта в жизни не встречал, — проводив его взглядом, немного сконфуженно, будто извиняясь, сказал Зимин. — Эмберит за версту чует, и зверя любого выследить может. Но это когда трезвый. Как до бутылки доберётся — так всё, амба. Как обезьяна с динамитной шашкой.
— А почему шестипалый-то? — спросил Полиньяк. — У него лишние пальцы?
— Ага, лишние! — фыркнул Зимин. — У него их всего шесть и осталось, по три штуки на каждую руку. А на ногах и вовсе ни одного.
— Ой-ёй! Как же он так? Зверь какой напал? Или тоже… из-за эмберита?
— Да кто ж его знает. Спрашивать его бесполезно — он каждый раз новые небылицы про это плетёт. Но, как я подозреваю — просто заснул по пьяни на улице, вот и отморозил всё к едрене фене.
— А он тоже из местных? Чулымец?
— Нет. Из какого-то дальнего племени, никто толком и не знает, откуда. Но в наших краях давно. Я здесь двадцать лет служу, и когда только приехал, его здесь уже каждая собака знала. Правда, он, как в тайгу уходит, может пропадать надолго. Думаешь, ну на этот раз всё, сгинул старый Улыс. А потом он вдруг объявляется, как ни в чём не бывало.