— У животных тоже есть кут, — учил её Улакчи-абаай. — Как и у людей, и у шолмосов, и у мэнквов, и у айн, и у яг-мортов, и у всех прочих, что живут в тайге. Душа, покинув тело умершего человека, может потом переселиться в шолмоса, или в волка, или вообще в дерево. Для духов природы все мы — их дети.
Карагай помнила об этом, и потому к Иччи относилась не как к зверю, а как к младшей сестре. Они стали охотиться вместе, и очень быстро так привыкли друг к другу, что не расставались ни на день. Даже когда Карагай возвращалась в улус, рысь следовала за ней и спала в ногах, как обычный пёс. Родичи поначалу относились к ней с опаской, но потом успокоились. Только собаки нервно рычали каждый раз, когда она слишком приближалась.
Так и жили они — человек и зверь. Надолго уходили на охоту, ночевали, согревая друг друга своим теплом, и делили добычу по справедливости. Прежде, чем снять шкуру с очередного оленя, Карагай вырезала из туши большой кусок печени и самые мягкие, вкусные куски мяса. Нередко и сама Иччи, задушив зайца или молодую козу, притаскивала её сначала хозяйке, будто угощая. Бывало, что подарок приходился весьма кстати, и Карагай зажаривала мясо на вертеле и варила похлёбку на костре.
Эти долгие походы вдвоём в тайгу стали для неё такими привычными и естественными, что казалось — это и есть главная часть её жизни. Они с Иччи уходили всё дальше, порой за сотни вёрст от Пачалги. Даже зимой Карагай не боялась, что в походе её застигнут морозы. В тайге десятки маленьких охотничьих зимовий, в которых можно укрыться. Некоторые из них обустроила она сама.
Ну, а главное — отец-ветер всегда защитит её. Даже в самую жуткую метель она найдёт верный путь, и холод ей нипочём. В тепло, к людям она возвращалась только по одной причине. Потому что её ждали.
Улакчи-абай уже давно был так слаб, что не мог охотиться, и разве что в тёплые месяцы выходил на берег Чулыма с удочкой. Тилимчек-апа и вовсе почти не покидала улуса — у неё уже много лет болели колени, и она большую часть времени проводила в одыге — землянке, укреплённой жердями из камнедрева, с маленькой, но жаркой печкой, сложенной из камней и обмазанной слоем глины.
Жили старички хорошо — Карагай приносила столько добычи, что можно было закупать всё необходимое в Тегульдете, даже по их грабительским ценам. Дедушка Улукчи и бабушка Тилимчек были её единственной семьёй, хоть и не были по-настоящему родными. Настоящих своих родителей охотница не помнила, да и другие жители улуса тоже. Говорили, что пришли они откуда-то из дальнего улуса, к северо-востоку от Тегульдета. Кое-кто шептался, что не просто пришли, а сбежали. Дочку, которой на тот момент было годика два, им пришлось оставить — была зима, ударили лютые морозы, и такая малютка не выдержала бы дороги.
Наверное, родителям пришлось так сделать. И может быть, они потом собирались вернуться, но что-то помешало им. Карагай пыталась выяснить подробности, но безуспешно. Разыскать поселения в указанной стороне ей тоже не удалось. Чем дальше она забиралась от Чулыма, тем гуще и опасней становилась тайга.
Со временем она забросила эти поиски. В конце концов, не так уже важно, откуда ты родом. Пачалга стала для неё домом, Улукчи-абай и Тилимчек-апа — её семьёй, а походы в тайгу — её ремеслом. Всё было просто и понятно. Пока однажды, не вернувшись в родной улус, Карагай не нашла там лишь занесённые снегом одыги и свежую общую могилу на окраине.
Это изменило её. Карагай была опытной охотницей, и ей много раз доводилось отнимать жизнь. Но делала она это без упоения, порой даже жалея свою добычу. Впервые в жизни в ней пробудилась жажда крови. В жилах клокотала холодная ярость, которую не удавалось унять уже много дней. Даже кровь Реброва — главного палача Пачалги — не смогла её затушить.
Может быть, она утихнет, когда мертвы будут они все. Все до единого.
Отец-ветер донёс до её слуха звуки, которых она давно ждала — со стороны распадка, по которому пролегала дорога к карьеру с гром-камнем. Всадники. Несколько. Тяжелое дыхание и фырканье встревоженных лошадей, бряцанье амуниции, обрывки фраз на русском. Казаки из гарнизона!
Обернувшись ветром, Карагай быстро и бесшумно полетела сквозь кустарник. Следов за ней оставалось, снег лишь слегка клубился, будто потревоженный позёмкой. Выбежала к самому обрыву над дорогой, догнав Иччи. Рысь замерла, принюхиваясь — похоже, тоже почуяла приближающихся всадников.
Выскользнув из объятий отца-ветра, Карагай остановилась рядом с напарницей, ласково потрепала её по мохнатому загривку. Ей даже не пришлось для этого сильно наклоняться — Иччи была гораздо крупнее и мощнее обычной рыси. Они вдвоём, замерев, вглядывались в дорогу внизу.