— Русинко? — Атаман рванул по пологому спуску, одним рывком взлетел по взгорку и резко остановился. За ним бросились Василь с Михайлом. Пантелей тяжело поднялся и тоже зашагал следом.
Казак, это был Молчун Митрич, молодой кряжистый парень с прозрачным пушком над верхней губой, осторожно опустил Русинко на землю. Подоспевшие пластуны молча окружили мертвого товарища.
— Как же так? — Атаман растерянно провел ладонью по взбитому, словно подошедшее тесто, чубу, — а?
— Он поскользнулся. — Юшка наклонился и пальцами прикрыл остекленевшие глаза друга. — Похоронить надо. Место заметим, потом приедем и в станицу перевезем.
— Какой казак был!
— Четверо у него осталось.
— Отомстим. — Василий Линейный сжал кулаки, — ох, мы им и отомстим.
— Точно, — поддержал его Михайло.
— Они его уже надолго запомнили. Еще лучше запомнят, если мы хотя бы до утра продержимся. Атаман, — Юшка решительно поднял голову, — командуй сбор. Хватит от поганых бегать. На дорогу надо идти — там они нас не ждут. А оттуда можно прямо им в спину ударить. Они нас, поди, встречают там, где балка проходной становится.
— Ну, так дождутся. — Жук уперся взглядом в Михайло. — Дуй за нашими. Пулей.
Повторять не пришлось. Смагин сорвался с места, как будто за ним гнался его тезка — Михайло Топтыгин.
Атаман прижал травяную кочку перед лицом. На поляне горел костер. Вокруг сидели и полулежали черкесы. Он привычно прикинул, где могут располагаться секреты и посты. Задача не выглядела неразрешимой.
— Штыков тридцать, — равнодушно констатировал Роденков.
— Да хоть триста.
— Вот я и говорю, ерунда.
Жук молча оттянулся назад, в ложбинку. Подождал Роденкова, и оба споро поползли через кусты по своему следу назад. Шагов через тридцать поднялись и пробежали, пригнувшись, еще столько же. И только скрывшись за стройным липовым перелеском, позволили себе выпрямиться.
— Что думаешь, Юшка?
Тот помолчал:
— Я так думаю, что черкесы за нами в лес не пошли. Скорей всего, знали об этой балке и все пути обхода нам перекрыли. Кто-то больно умный ими командует.
— Главного-то вы вроде подстрелили.
— Да, вроде как попали, а там насмерть или нет — не успели углядеть.
— Да. Ну, так что насчет дела-то?
— Если горячку не пороть, то дело сладить можно.
— Продолжай.
— Там у них два поста и, похоже, столько же секретов. Места, где они почти наверняка сидят, я высмотрел.
— Дальше.
— А что дальше? Лес-то вокруг дубовый — открытый. В лобовую — как щенят перестреляют. Правда, не везде. — Он хитро прищурился.
— Ну, говори уже, что надумал. Вижу же, есть мысля.
— Скажу, что не сказать. Только давай вместе соберемся. Что два раза повторять.
Из-за дерева с берданой наперевес неожиданно шагнул Михайло Смагин.
Юшка довольный причмокнул и качнул головой:
— Умеет напугать, подлец. Хороший боец будет, когда вырастет. Царю-батюшке и нам старикам защита.
Михайло скромно улыбнулся.
Пластуны собрались вокруг Юшки Роденкова неровным полукругом среди стройных лип, слегка подсвеченных заходящим солнцем. Уставшие кони, опустив морды к траве, грузно перешагивали неподалеку. Казаки нет-нет да озабоченно посматривали в их сторону. Роденков, подбоченясь, выдвинулся в центр.
— Откеда они нас не ждут? — Юшка обвел вопросительным взглядом казаков. Те молчали, ожидая, что он скажет. — Правильно, — сам себе ответил Юшка, — с той стороны балки. Поэтому диспозиция, считаю, должна быть такая. Первый удар нанесем оттуда, куда они в три глаза смотрят — из леса. Троих, думаю, хватит. Подберутся поближе и откроют пальбу — мы им еще по одной винтовке дадим, чтобы шуму побольше было. Пока они очухиваются да в себя от нашей наглости приходят, остальные в это время с той стороны балки тихо-о-о-онько так атакуют пост, тот, что на дне. Режем врагов, значит, и тем же макаром заходим в спину тем, что наверху. Они в этот момент, я так думаю, очень активно, поскольку от этого их жизня зависит, соображают, сколько же в них на самом деле палят. И назад, скорее всего, смотреть не будут. Какое-то время. Мы, значится, пока они в себя не пришли, должны как можно больше их бусурманских душ ослобонить. Тихо. Потому как пока у них такой перевес в штыках, нам в бой открытый вступать невыгодно. Солнце сейчас как раз на закате — нам на руку будет. С его стороны пойдем. — Юшка прищурился. — Ну, как, казаки, задумка?
— Ну, ты голова, — позволил себе улыбнуться Атаман.
— Прямо штаб с гуртом офицеров, — Пантелей Калашников приблизился к Роденкову, — дай я тебя потискаю, енерал ты наш.
Юшка опасливо покосился на широкие ладони Пантелея и на всякий случай сховался за спинами товарищей:
— Благодарствую за такую честь. Только кто мне потом косточки обратно выпрямлять будет.
Казаки дружно и негромко хохотнули.
— Всем всё понятно? — Атаман каждому из восьми казаков внимательно заглянул в глаза, — спрашивайте сейчас, потом некогда будет.
— Да все ясно, — басом прогудел за всех Калашников, — давай уже распределяй что ли.
— В лобовую пойдут. — Он сделал паузу. Казаки подались ближе. — Смагин, Линейный ну и ты, Молчун.
Пластуны восприняли новость как должное. Все правильно. Самым опытным с одними ножичками на черкесов идти. А молодым, как всегда, самое простое достаётся, но тоже очень важное. От них во многом успех нападения зависит. Значит, надо хорошо подготовиться и не оплошать. И, конечно, хорошо было бы живыми остаться. Хотя, это дело второе. Первое — задачу выполнить, товарищей не подвести.
— Семен и Овчаренко с лошадьми.
Никиша выбрался вперед:
— Петро, разреши и я с вами.
— Никиша, я бы тебя взял, но ты сам подумай, какой из тебя сейчас охотник? Рука-то не работает, поди.
— Тогда я с ребятами в лобовую пойду.
— Ну, что ты с ним будешь делать?!
— Да нехай идет, — Юшка, достававший из седельной сумки бердану, обернулся, — стрелять — не резать, и одной рукой можно.
Никиша заблестел глазами:
— Ну, так что, я пошел?
Атаман махнул рукой.
— Иди, куда хочешь.
Никиша с довольной улыбкой подхватил винтовку на плечо и побежал догонять удаляющихся товарищей.
Вечерело. Вместе с набирающим силу сумраком в лесу стало заметно холодней. Поднялся ветер, закачал вершины лип, буков и ясеней. Да и здесь внизу порывами пробирал пластунов до костей.
Атаман устроился рядом с Юшкой у ствола широкого дуба, который раскинул во все стороны толстые узловатые корни. За ними только и укрываться — каждый шире стопы, даже голову приподнять можно — не увидят. В стороне виднелись фигуры остальных казаков. Атаман оглянулся. Гришка Желтоухий мрачно жевал травинку, поглядывая на тот берег балки, и что-то, похоже, прикидывая. Пантелей Калашников высыпал перед собой патроны от нагана и сосредоточенно их пересчитывал.
Трупы неожиданно оказавшихся на пути часовых, которые на свою беду застыли столбами, увидев перед собой четырех казаков со свирепыми лицами, спрятали за дерево. Хотя, вероятно, свирепое лицо было только у одного — у Пантелея. Но и этого оказалось достаточно, чтобы черкесы на мгновение потеряли дар речи. Лучшего подарка они пластунам и сделать не могли.
— Чего они там вошкаются? — Юшка нетерпеливо повозился и еще раз взял в руки разложенные перед лицом кинжалы. Повертел. — Этот — танновский, — от нечего делать он начал рассказывать Петру про свое оружие, — хороший работник, качественный. Не ахти, чтоб какой, но дело свое знает крепко. Почитай, с десяток крестников на нем. А этот, — он подтянул блеснувшее острие к самым глазам, — я у кунака-черкеса выменял. Он его в могиле скифской раскопал. Его я берегу. Куда попало не сую, а только в особо важных случаях.
— Это в каких-таких? — заинтересовался Жук.
— Таких, — Юшка поправил папаху, — если только вижу, что тановский не справляется и смертушка моя вот-вот за горло возьмет, вот тогда я его и отпускаю.