71
Глава седьмая
I
На рассвете, в пятом часу, вероятно, узнав о штурме украинской армии, красные первыми пошли в контрнаступление. Ударили пушки, разорвались в небе шрапнели, завязалась страшная битва по всему фронту. Тяжелее всего доставалось Запорожскому корпусу, так как большевики большими силами придавили его на лини речки Стучна. Полковник Владимир Сальский, который командовал запорожцами, отошел назад, хладнокровно выждал, пока москали на радостях забегут в береговые болота, а потом ударил так, что Стучна застонала, как стонала она во времена, когда на нее навалилась татарва. За что и нарекли ее речкой Стучна. Запорожцы, разозлившись, что вначале пришлось отступать, теперь косили большевиков из пулеметов, размахивали саблями, красные и не знали, в какую сторону прятаться. Кое-кто из них бросился в речку, находя там свой последний отдых, а большинство полегли на берегу, и кому суждено было выжить, тот не утонул. Несчастных вылавливали в прибрежных зарослях, в очеретах. Хитрые сразу бросали винтовку в болото и поднимали руки, надеясь на плен. Попало в плен семь тысяч вояк 12-ой советской армии. Симбирская бригада наступала между Глевахою и Гнативкою. Вначале дорога стелилась легко, бригада шла форсированным маршем, а перед Витой Поштовой дошло до рукопашного боя. Станимир отдал команду “Штыки!”, и это был тот момент, когда в тебе напрягается каждый мускул, а нервы натянуты до предела. Они чувствуются, натягиваются до острой боли, а потом трескаются, как конский волос, ты даже чувствуешь этот треск по всему телу и больше себе не принадлежишь. Ты забываешь тренировку рукопашного боя, забываешь все хитрые приемы штыкового нападения, забываешь, когда нужно разворачиваться, и все это остается где-то там, в предыдущей жизни, а сейчас тобой управляет только дикий инстинкт. Первый инстинкт борьбы моментально поглощает все мысли и ощущения, и ты готов, как зверь, зубами вцепиться в горло врага. Нечеловеческие крики, отборная российская ругань в бога-и-душу-мать слились в социальный элемент смерти, который то нарастал, то вдруг замирал до глухоты и до немой тиши. Мирон видел перекошенные лица стрельцов. Среди стрельцов он узнал нежного Михася Працива, который выжил в “мертвом пространстве” пушечного выстрела, уцелел на Замковой Горе в Львове, где он видел сына Ивана Франко, а теперь споткнулся, упал, оказавшись под штыком здоровенного разозленного москаля. Мирон успел наколоть этого москаля на штык, и непонятно, как ему удалось, и откуда взялась та сила, что он его еще саженей пять тащил по земле на штыке, как будто бы хотел оттянуть его как можно дальше от Михася, пока тот придет в себя.
После Виты Поштовой было уже легче, хотя теплый воздух от мимо пролетающих пуль касался Мироновых щек. Стрельцы бежали убранным полем по белой стерне, где горела соломенная скирда, густой желтый дым затягивал дороги, выедал и так уже выпаленные легкие, как вдруг перед Мироном из-под его ног взлетела группка воробьев,
72
которые клевали рассыпанное в стерне зерно, да, война войною, а жизнь брала свое.
Стрельба стихала, на землю опускался вечер, заходящее солнце пронизывало пелену дыма, било в глаза кровавым блеском. В восьмом часу вечера они вошли в Киев.
8-ая Симбирская бригада заняла Демиевку и захватила станцию, которую галичане называли “грузовой дворец”. Все пути тут были загромождены эшелонами со всяким добром, которым можно было одеть, обуть и вооружить не один галицкий корпус, однако, никто не порывался на такое добро. Стрельцы толпились только там, где среди других эшелонов застряли большевистские броневики. Хотелось рассмотреть эти грозные машины, которые не смогли выехать из Киева и так легко попали им в руки. Один пленный хохол-большевик с расплющенным носом, как будто ему конь наступил копытом на переносицу, пояснил, что все это из-за комиссаров, которые в панике подперли бронепоезд своими вагонами с награбленным золотом.
- Вы поищите, поищите, там хватит по золотому кольцу и часикам на каждого из вас, - подстрекал галичан этот хитрый хохол, словно надеялся, что они возьмут его к себе в советники. Ну, и повели его со всеми пленными кормить вшей, а он, однако, еще просился переговорить с паном старшиною. Под паном старшиною он имел в виду коменданта 2-го куреня Бачинского, который не имел времени на пустые разговоры, хотя и был в добром настроении.