– Ты посмотри, ну не суки ли?! – прокричал Сэм, не сдержав эмоций.
– Ты что орешь?! – прилетело в ответку от Пули, которого разбудил крик журналиста. – Я весь день не спал, и у тебя должна быть веская причина для моего пробуждения!
– Они сперли мою песню! Всегда так: пока вместе тусим в андерграунде – все друг другу братья, а когда подписывают на лейбл, так совесть пропадает.
– Ну а ты почему не на лейбле?
– Во-первых, меня не хотели подписывать, так как я успел обосрать каждую корпорацию в городе. А во-вторых, не хотел продать свою жопу корпоратам.
– А мне кажется, если бы тебе предложили контракт с хорошей суммой, ты бы визжал от счастья как шавка, – Пуля зевнул и продолжил дремать.
Сэм ничего не ответил: он понимал, что наемник в чем-то даже прав. «Выживаем и страдаем – так за днем проходит день. Я хочу быть человеком, но на деле я лишь тень...», – старая песня Сэма звучала из радио в новой обработке.
Чем дальше отдаляешься от центра Новой Москвы, тем сильнее город начинает напоминать серую массу, в которой воедино смешались бетон, металл, мусор, грязь и промышленные отходы. После гражданской войны от мегаполиса осталась лишь куча полуразваленных районов и чудом уцелевший центр с Площадью Корпораций. Новую Москву начали строить почти с нуля: часть районов выделили специально для корпораций и разного рода бизнеса, на которых возводили все, что душе угодно (отели, ночные клубы, торговые центры, бордели), а оставшиеся районы перестроили под промзоны, где в квартирах-гробах среди крупных предприятий живут семьи средних и низших разнорабочих. Единственный способ выбраться отсюда – пойти против Системы и ее правил. Но не каждый готов решиться на данный шаг, ведь в таком случае шанс не дожить до тридцати увеличивался до критической отметки. В промышленных районах слово «криминал» не вызывает у жителей опасения – это довольно привычное для них дело: детям по пути в школу нередко приходится перешагивать через трупы, а рабочие даже не сопротивляются уличным ворам. Именно поэтому промзоны в народе называют «конвейером уличных банд». Помимо корпоративных территорий и промзон, в Новой Москве есть районы, которые не контролируются корпорациями. В первую очередь, это территории разбойников, известных под именем «Психи», куда боится попасть не только полиция, являющаяся рудиментом прошлой эпохи: даже оперативники из «Альфа-Армор» не рискуют совать свой нос в дела отбившихся от города антисистемщиков. Также во время войны полностью уничтожило целую полосу районов от Коньково до Южного Бутово, где образовалась огромная пустошь, на которой сейчас обитают отшельники – люди, не зависящие от корпораций, живущие в палатках и хорошо разбирающиеся в технике.
– О да, запах детства, – Сэм открыл окно автомобиля, как только они въехали на территорию промзоны «Преображенское». – Смесь гари и какой-нибудь химической херни, от которой целыми днями болит голова...ты сам то откуда?
– Подмосковье, – ответил Пуля с присущим ему пофигизмом. – Мою семью поперли оттуда, как только началось строительство элитных поселков, и мы перебрались в Ярославль.
– Оттуда тебя забрали на фронт?
– Да, в Сибирь. Там я и потерял руку. После войны я вернулся в Ярославль, а потом отправился искать работу в Новой Москве.
– И как, много цингеров заработал за это время?
– Тебя это не касается… – грубо ответил наемник, которого, видимо, сильно задел этот вопрос.
Спустя двадцать минут журналист и наемник добрались до назначенного места: типичный для промзоны переулок, который отлично подходит для различного рода сделок ввиду слабой освещенности и безлюдности. Они приехали на пять минут раньше назначенного времени, но решили не высовываться из машины до приезда покупателей видеоматериалов, чтобы не привлекать лишнего внимания.
– Как думаешь, нас не обманут? – взволнованно спросил Сэм, который ни разу не присутствовал на сделках лично.
– Обман – лучшее из зол, – цинично ответил Пуля, который немало повидал будучи наемником.