— Что проку было бы в такой затее? — заметил Вильгельм, и теперь произошло то, что не произойти не могло: всеобщему обсуждению подверглась великая, волнующая весь мир тема, из всех главных тем главнейшая. Каждый из пассажиров, конечно, сразу же вспомнил, какую, до последнего пфеннига, сумму составляют его капиталы или же по крайней мере попытался создать себе хотя бы приблизительное, но по возможности точное представление об этом. Почти все превратились в счетные машины, но только мысленно, вслух же они сравнивали капиталы вашингтонского банка с капиталами английского или французского, а также с состоянием американских миллиардеров. Даже трое картежников стали иногда прислушиваться к этому разговору.
Деловая Америка страдала от депрессии. Предпринимались попытки доискаться до ее причин. Большинство американцев были в то время приверженцами демократической партии и сваливали вину на республиканцев. Особенную ярость вызывал тигр Таммани.[12] Он держал в своих когтях не только Нью-Йорк, где мэром был его ставленник: почти все крупные и влиятельные посты были заняты его людьми. Каждый из них прекрасно умел не класть на руку охулки, и из американского народа высасывали все соки. Коррупция правящих кругов не поддавалась описанию. На строительство флота вроде бы выделялись миллиарды, но если удавалось после долгих трудов спустить на воду хоть один военный корабль, то это было уже много, ибо все золото оседало вдали от места назначения, а именно в карманах миролюбивых американцев, которых меньше всего интересовал военный флот.
— Не хочу, чтобы меня погребли в американской земельке, — воскликнул Штосс своим пронзительным голосом. — Мне и в могиле было бы скучно и нудно. До смерти ненавижу этих любителей плеваться и попивать icewater.[13]
Разразился гомерический хохот, и это поощрило безрукого к новым наскокам.
— Американец, — продолжал он, — это попугай, который только и умеет, что повторять два слова: «доллар» и «бизнес». Business and dollar! Dollar and business![14] Из-за этих двух слов подохла культура в Америке. Американец не знает даже, что такое сплин. А каково это кошмарное выражение «Страна Доллара»! У нас в Европе хоть живут люди! На все на свете, в том числе и на своего ближнего, американец смотрит только с одной точки зрения: сколько это стоит в долларах? А того, что в долларах не выразишь, он вовсе не видит. И вот являются эти господа Карнеги[15] и иже с ними и пытаются поразить нас своей торгашеской философией с ее отвратительным содержанием. Вы что думаете, станет миру лучше, если они оттяпают у него его доллары или если даже вернут ему милостиво, в виде подарка, кое-что из оттяпанного да еще поднимут вокруг этого шумиху? Вы думаете, если они снисходят до нас, чтобы нас же стричь, как баранов, так мы из-за этого должны выбросить за борт наших Моцарта и Бетховена, наших Канта и Шопенгауэра, наших Шиллера и Гете, наших Рембрандта, Леонардо и Микеланджело, короче, весь наш богатейший европейский духовный багаж? Чего стоит по сравнению с ними американский миллиардер, этот подонок и кретин с мошною, набитой долларами? Да пусть он у нас в ногах валяется и подачки клянчит!
Капитан попросил Фридриха написать несколько слов в его альбом. По этому случаю он провел его в рубку, где хранились морские карты, и в отделение рулевого, где позади компаса находился штурвал; его поворачивал матрос, выполнявший приказания штурмана, отданные через слуховую трубу. Как показывал компас, «Роланд» держал курс на вест-зюйд-вест: двигаясь в южном направлении, капитан рассчитывал на более благоприятную погоду. Матрос у руля был весь внимание. Его бронзовое, обветренное лицо со светлой бородой и такими же синими, как вода за бортом корабля, глазами, лицо, которым безраздельно владела серьезность, было обращено к компасу. Несмотря на все колебания парохода, на его великолепные прыжки и скачки и стремительный слоновий бег, картушка в круглом медном котелке, подвешенном на кардане, оставалась в горизонтальном положении.
В своем собственном обиталище капитан стал более разговорчив. Красивый белокурый германец, чьи глаза, казалось, были сделаны из того же материала, что у стоявшего у руля матроса, усадил Фридриха и предложил ему сигары. Фридрих узнал, что фон Кессель холост, что две его старшие сестры не замужем, а у брата есть жена и дети. Фотографии обеих сестер, брата, его жены и их детей, а также родителей капитана, симметрично развешенные над темно-красным плюшевым диваном, были окружены ореолом святости.
Фридрих и тут не забыл задать все тот же вопрос — доставляет ли фон Кесселю радость его профессия.
— Назовите мне место на берегу, — ответил его собеседник, — где у меня будет такой же заработок, и я не задумываясь пойду на этот обмен. Работа моряка теряет свою привлекательность, когда уходят молодые годы.