Глава 10
Только-только я успеваю переодеться после заплыва, как колокола возвещают о закрытии Нижнего рынка.
– Что-то нынче рано, – говорю я вслух.
– Так ведь сегодня третья среда месяца, – откликается кто-то из соседней кабинки для переодевания.
А ведь и точно. Я совсем забыла. Потеряла счет дням. В третью среду каждого месяца по радио транслируют проповедь Верховного Жреца. Интересно, что Невио хочет нам поведать сегодня вечером?
Проповедь транслируется во всех школах и церквях Атлантии, но я всегда слушаю ее в храме. Поэтому я и сейчас отправляюсь туда на переполненной гондоле, от души надеясь, что теперь, когда за мной больше не закреплено место в первых рядах среди прислужников, я все-таки найду себе укромный уголок.
В храме народу полным-полно, как и всегда на таких проповедях. В воздухе какой-то странный, возбужденный гул, и такое ощущение, что он все нарастает. Я замечаю высоко на галерее пустое место и, пока пробираюсь туда, слышу, как Невио у меня за спиной начинает свою проповедь. Его голос усиливается установленными по всему храму динамиками.
– Я обращаюсь к вам от своего имени и от имени остальных жрецов, – говорит он. – Мы долго думали, как поступить в сложившейся ситуации, и наконец пришли к соглашению.
Голос у Невио красивый, глубокий, но в нем звучат стальные нотки, которые никогда мне не нравились. Я поднимаюсь на последнюю ступеньку, и кто-то, чтобы освободить мне место, перебирается на деревянную скамью повыше. Я еле-еле втискиваюсь. Вот уж правда, яблоку негде упасть.
– Речь идет о сиренах, – говорит Невио.
У меня сердце подпрыгивает в груди. Что он собирается сказать? Неужели это как-то связано с тем, что Майра проникла в шлюзовую камеру? Известно ли Верховному Жрецу, что я была с ней?
– Как некоторые из вас уже знают, – продолжает Невио, – время сирен подходит к концу. Последняя из них родилась двадцать лет назад.
Если это правда, то я – самая молодая из сирен. Последняя сирена. Мама никогда не говорила мне об этом.
– Сирены – это чудо, – говорит Невио, – но они – наше чудо, а потому их необходимо сдерживать и контролировать ради нашего же блага. Они принадлежат Атлантии. Так же как летучие мыши не могут летать, где хотят, и нуждаются в людях, которые их кормят, сирены нуждаются в надзирателях и должны находиться в надежном месте. Это необходимо как для их собственной, так и для всеобщей безопасности.
Невио обращается ко всем жителям Атлантии, но меня не отпускает странное чувство, будто он обращается лично ко мне. Словно бы он объявляет всем сиренам за стенами храма – интересно, есть ли здесь еще такие же, как я? – чтобы они пришли к нему, ибо это в их же собственных интересах. Верховный Жрец говорит, что мы способны на ужасные вещи. Мы можем причинить боль тем, кого любим. Мы можем встать на сторону зла.
Возможно, мне следует прислушаться к нему.
Но потом я смотрю в сторону кафедры, представляю на месте Невио маму и понимаю: именно от этого она всегда и старалась меня защитить. От жизни под контролем людей, которые не любят и не понимают меня.
– И раз уж время сирен на исходе, – заключает Верховный Жрец, – мы можем ждать нового чуда. Это будет третье чудо.
Люди поворачиваются друг к другу и перешептываются. Им подарили надежду. Они все готовы отказаться от странных и непонятных сирен ради чего-то нового и прекрасного.
– Вот о чем я хочу говорить с вами сегодня, – продолжает Невио. – Мы должны подготовиться к третьему чуду. Да, мы должны быть к нему готовы.
Он говорит о жертвенности, любви и долге, о связи между двумя мирами и о том, как важно следовать установленным Советом правилам. Я перестаю слушать, потому что уже слышала это от мамы и она говорила обо всем лучше Невио.
Меня занимает другое. Неужели я – последняя сирена в Атлантии? Что это означает?
Люди проталкиваются мимо меня к выходу из храма, оживленно обсуждая, где, когда и как им явится третье чудо. Я не двигаюсь. Невио занял место мамы. Это она должна была сегодня стоять за кафедрой проповедника. С тех пор как она умерла, все становится хуже и хуже.
Почему мама умерла?
А если ее и впрямь убили?
Но кто?
Может, Невио?
Или это сделала Майра?
Я не хочу так думать, но эта мысль неотвязно преследует меня.
И неужели я действительно последняя сирена?
Может ли Майра ответить на этот вопрос?