Но даже голос Майры не срабатывает. Не берусь объяснить откуда, но я это знаю наверняка. Я не вижу лица людей в лодках. Лодки раскачиваются на волнах и с каждой секундой подплывают все ближе. Люди наблюдают за сиренами. Они чего-то ждут. Какие странные у них лица: пустые, лишенные всякого выражения. Я различаю неподвижные рты и бессмысленно вытаращенные глаза. А потом понимаю, что все эти люди – в масках. Для чего они их надели? Чтобы защитить себя от отравленного воздуха? Или для того, чтобы спрятать от нас свои лица?
Голоса сирен набирают силу, они поднимаются и опускаются, как волны; одни приказывают, другие льстят; в одних голосах – мед, а в других – яд.
Сирена с Нижнего рынка поет, стоя лицом к воде, а потом снова поворачивается к нам, чтобы продолжить литанию.
Она открывает рот и поднимает руки, но не успевает произнести ни слова. Потому что падает как подкошенная.
Сначала я ничего не понимаю. Другие сирены тоже. Одним голосом стало меньше. Они продолжают петь.
– И да будут боги милостивы к нам.
– А также к тем, кто живет Наверху.
Упавшая сирена не двигается.
Почему-то мы в Атлантии всегда думали, что превосходим тех, кто живет Наверху, и имеем над ними власть.
Но мы ошибались.
Каким-то образом чудесные голоса сирен перестали воздействовать на обитателей мира Наверху.
Сирены начинают кричать, приказывая людям в лодках, чтобы они уходили, уходили, уходили.
– Почему наши голоса не действуют? – в панике спрашивает одна сирена.
Ее товарка пытается обратиться в бегство, но не успевает сделать и нескольких шагов. Она падает. Ее тоже подстрелили. Испуганно вскрикнув, Тру опускается рядом на колени, надеясь хоть как-то помочь. Но это, конечно, бесполезно. Бедняжка уже не дышит, только кровь хлещет из раны.
Я в ужасе смотрю на ее обмякшее тело, на разлетевшиеся в стороны полы голубой мантии.
«Как летучая мышь», – думаю я.
Чудеса умирают. Сирены больше не имеют власти над тем, что происходит Наверху.
Я открываю рот, чтобы попросить за Тру. Может, у меня получится объяснить людям в лодках, что он не сирениус, и убедить их сохранить ему жизнь.
Но тут рядом со мной возникает Майра. Она тихо и настойчиво говорит мне на ухо:
– Рио, береги голос. Он понадобится тебе позже. – Тетя улыбается. – У меня хватит сил, чтобы отвлечь их, пока вы бежите. Я могу заставить их забыть о том, что сегодня на острове было на два человека больше.
– А как же ты? – спрашиваю я.
Еще одна сирена падает на землю, но мы трое неуязвимы.
Майра берет мою руку и вкладывает в ладонь что-то твердое и хрупкое. Я, даже не глядя, догадываюсь, что это раковина. Еще одна.
– Пусть она обо всем тебе расскажет сама, – говорит Майра. – Ты поверишь, если услышишь это от нее. Но я слишком долго хранила эту раковину. Постарайся услышать. Она заговорит только один раз.
– Кто она? – Я даже не смею надеяться.
– Ваша мама, – поясняет Майра и закрывает глаза. – Моя сестра Океания.
Ее голос наполнен гордостью и любовью. У меня на глаза наворачиваются слезы. Хотела бы я, чтобы мы с Бэй так говорили друг о друге.
– Ты любила ее, да?
– Всю свою жизнь, – отвечает Майра. – И я до сих пор люблю ее.
Она стоит с закрытыми глазами, и у нее такой мягкий голос: в этот момент Майра невероятно похожа на нашу маму, свою родную сестру.
– И она тоже любила тебя?
– Конечно любила. А меня так волновала собственная жизнь, я была такой страшной эгоисткой, что теперь с радостью расплачусь за все, что сделала.
Я не успеваю спросить Майру о том, что все это означает, что же такого страшного она сделала и верит ли она, в конце концов, в богов. Тетя открывает глаза и смотрит прямо на меня.
– Тебя не волновало мое существование, пока ты не услышала мой голос, – говорю я.
– Твой голос – часть тебя самой. Так что, когда я говорю, что люблю твой голос – а это чистая правда, Рио, – это означает, что я люблю тебя.
– Но ты бы никогда не полюбила меня, не будь я, как и ты, сиреной.
– Почему? Полюбила бы. Хотя, наверное, и не так сильно. – Майра секунду молчит, а потом спрашивает: – А ты полюбила бы меня, если бы не мой голос?