Она по-дружески хлопнула меня по плечу.
– Пойдём танцевать! Одну песню! Ну?!
Я не хотела.
Отхлебнула ещё глоток – сладкий, обманчиво лёгкий – и отвела взгляд от танцпола.
Эти тела, сплетённые в ритме, эти крики сквозь музыку, эти взгляды, полные «сейчас или никогда» – всё это принадлежало другому возрасту. Миру, где ещё можно ошибаться, не думая о последствиях. Где сердце бьётся от музыки, а не от угрозы развода, психологической травмы детей и пустого кошелька.
«Мои мальчики… – мелькнуло в голове. – Наверное, они тоже так танцуют – на школьных дискотеках, в подвалах, в чьих-то гаражах. Смеются, спорят, целуются впервые… А я? Я сижу дома, проверяю уроки, продолжаю гладить рубашки Илье, хотя у нас уже около года работает штат высококвалифицированной прислуги, и думаю, что любовь – это порядок... А оказалось, любовь – это хаос. Только не тот, что на танцполе… а тот, что оставляет после себя пустоту».
– Ну что, Софа? – Даша подсунула мне новый коктейль, но я, кажется, уже достаточно перебрала. – Ты же не будешь всю ночь стоять, как памятник скорбящей вдове?
Я хотела ответить что-то колкое, но вдруг…
Музыка сменилась.
Вместо агрессивного электронного бита – тёплый, пульсирующий ритм.
Мне понравилось… как будто кто-то открыл заслонку внутри, выпуская на волю раскованность и тихое, тёплое счастье.
Так захотелось смеяться и кружиться!
Давно забытое, что-то детское.
Желание радоваться простому и просто хотеть. Хотеть двигаться. Хотеть чувствовать своё тело. Хотеть – жить, а стараться быть для всех удобной.
– Ладно, – сказала я, ставя слишком быстро опустевший бокал на стойку. – Одну песню.
Даша аж подпрыгнула – так резко, что её коктейль чуть не расплескался.
– Вот! Вот! Это я понимаю! – закричала она, хватая меня за руку. – Пошли! Покажем этим соплякам, как танцевали в наше время!
Я громко засмеялась, но в такой громкой музыке меня едва кто-то услышал.
Едва мы оказались на танцполе, я закрыла глаза – и мир растворился.
Не исчез. Не взорвался. А растаял, как сахар в горячем чае.
Сначала – звуки. Музыка перестала быть музыкой. Она стала пульсом. Моим собственным. Басы – не в ушах, а в груди, как будто сердце научилось танцевать.
Потом – тело.
Оно как будто… перестало быть моим.
Я чувствовала, как ноги двигаются, как руки взмывают вверх, как бёдра покачиваются в такт – но не управляла этим.
Будто смотрела на себя со стороны – с балкона, с облака, с потолка…
И при этом не пугалась.
Наоборот, испытывала дикое облегчение.
Наконец-то не думать. Наконец-то не чувствовать вину за то, что не смогла удержать семью. Наконец-то не быть Софией Беловой – брошенной женой, жертвой пиара и матерью, роль которой почти доиграна до своего логического финала: мальчики почувствовали себя взрослыми и теперь морщились всякий раз, когда я спрашивала, как у них дела в школе.
Я была… ничем. И в этом «ничто» – неожиданно обнаружилась свобода.
Всё вокруг стало мягким.
Свет – не резал, а обволакивал, как тёплый шёлк.
Люди – не давили, а проплывали мимо, как тени в тумане.
Даже мысли – не крутились в голове, а медленно тонули, как листья в пруду.
«Как же легко… – пронеслось где-то в глубине. – Почему я раньше не знала, что можно просто… отпустить?»
Я улыбалась. Не потому что было весело. А потому что боль от предательства ушла.
И в этой пустоте – я почувствовала такой глубокий покой, что даже дышать стало необязательно.
Но потом…
Что-то дёрнуло.
«Как это необязательно? Почему боль ушла? Белов предал меня!»
Миг – и лёгкость исчезла.
Тело вернулось – тяжёлое, чужое, ватное.