Ерохин ничего не ответил, но его рука потянулась к резиновой дубинке.
Ладно, простите еще раз – спохватился Мадьяров – совсем случайно вырвалось… Знаете, вы можете меня не слушать, можете мне не отвечать, можете даже треснуть меня по почкам вашим резиновым орудием труда. Но прошу вас, держите глаза открытыми и постарайтесь хоть что-нибудь выяснить относительно Крафта. Ваше начальство, насколько я понимаю, никаких телодвижений в его сторону делать не намерено. А вы, между прочим, можете отлично проявить себя в этой ситуации. Есть же у вас какое-никакое честолюбие? Так почему бы вам всем не показать, кто в вашей милицейской конторе лучше всех соображает? Неужели вам совсем не хочется спасти людей – ваших друзей-родственников-соседей и к тому же стать городским героем?
Ерофеев промолчал, но в его глазах промелькнул интерес.
Мадьяров, шедший впереди с заведенными назад руками видеть этого, конечно не мог, но, будто почувствовал и немного замедлил шаг, чтобы путь на допрос стала подлиней.
Если захотите помочь нам всем, я подскажу с чего можно начать. Опросите молочницу, она вхожа в дом Крафта. Возможно, ее показания вас заинтересуют. Если же нет, уговорите ее помочь – дайте задание повнимательней там оглядеться, пусть попробует отойти от порога и продвинуться вглубь холла, пусть поищет что-нибудь необычное, только пусть будет очень осторожна. И еще…
Ерофеев сдал задержанного Ефимову. Его смена закончилась. Но он еще немного постоял под дверью и послушал. Ерофеев хорошо знал Ефимова. И тот, судя по услышанного, действительно, как Мадьяров и утверждал, гнул единственную версию. То есть ставил на одного Мадьярова. А если учесть еще, что никто из участка не получал никаких заданий в отношении немца, то картина вырисовывалась четкая.
Конечно – думал Ерофеев – майор очень опытный человек, но разумно ли совсем отказываться от проработки немца? Да и другие подозреваемые, возможно по ходу накопаются.
Ерофеев подумал еще немного, потом глубокомысленно кивнул и оттолкнулся плечом от двери. По дороге поставил на посту в журнал закорюку и уверенным шагом вышел из одноэтажного здания центральной части Коптевской милиции.
* * *
Примерно в то же самое время Полина у себя дома успокаивала рыдающую подругу.
С этими самыми рыданиями, Неллька влетела в кухню к Полине, когда та засыпала крупно порезанную картошку в суп. В итоге половина картошки просыпалась с разделочной доски на плиту и на пол.
Нелля, что опять случилось?
Представляешь, от меня скрывали, никто мне не говорил, а мой дорогой супруг уже сутки сидит у Ефимова в КПЗ.
Твой супруг? – переспросила как всегда основательно соображающая Полина.
Ну, не муж, жених, ну не жених еще, да какая разница? Мадьярова посадили!
За что?
Откуда я знаю? Да какое это имеет значение? Сперва обвенчали бы, как положено, а потом бы уж и сажали, раз приспичело. Ефимов этот! Тьфу! Я вот сейчас отцу позвоню! Пусть гонит этого врага семьи и браков взашей!
Полина вытерла руки об инклюзивный передник и стараясь не наступать на разбросанную картошку, шагнула к подруге.
Она взяла ее руки в свои и ласково сказала – обожди. Если Мадьяров не твой жених, так почему ты так убиваешься? А если он твой жених, то так ли тебе необходим такой жених, который мало тебе совсем не знаком, так теперь еще и в тюрьме сидит?
В КПЗ.
Ну, в КПЗ. Нет, он может оказаться совсем неплохим парнем, но тебе не кажется, что это уже через чур? По-моему, брак, к которому ты так стремишься – это не веселая беготня, не игра, а, извини за занудство – очень серьезная вещь – ответственность, дети. А ты поставила себе какую-то забавную цель и все никак не останавливаешься. Пойми, сейчас это уже так не смешно, как было в начале.
Это ты ничего не понимаешь. Зэками вон многие женщины не брезгуют. Пишут им со свободы. Зэки это очень ценят. Выходят из тюрьмы и женятся на них. Точно! Как вовремя я об этом вспомнила. Пожалуй, подожду просить отца Ефимова увольнять. Пусть лучше записку моему любимому передаст. Как она… ммм… Малява. Точно! Ну, пока. И Неллька унеслась, не забыл пихнуть у порога недовольно звякнувшие часы
Полина всплеснула руками – ну что с ней поделаешь?
* * *
Сержант Ерофеев прошел почти через весь город на север, в его крайный район, заслуженно называемом Раздолье, где частные домики уже не толпились в городской тесноте, где на заливный лугах Шустринки уютно хрумкали травой коровы. Вот впереди и дальняя улочка, где в самом крайнем, стоящим на отшибе доме, жила цель его пешеходной прогулки – молочница.