Люди давно разошлись по домам, последней, несмотря на самую длинную дорогу аж до Гудковой улицы, отбыла голосистая молодка. А Поленька сидела в гостиной у окна и пыталась приметать к юбке узенький пояс. Но руки ее все время как-то ненарочно замирали на коленях, а взгляд блуждал по высокому забору напротив.
* * *
Ребята, вы бы потише – просила Полина Федора и его друзей, в связи с непогодой несколько дней назад оккупировавших террасу и оглушительно обсуждающие какие-то свои подростковые животрепещущие вопросы. Полина устала подпрыгивать от их вскриков и споров. С другой стороны хорошо, что они не мерзнут под холодным дождем, и сидят дома под присмотром – думала Поленька. Но когда она несколько раз услышала слово «план» склоняемый по всем падежам, то не на шутку забеспокоилась.
Вечером, за семейным чаепитием, она задала братцу в лоб вопрос – Феденька, признавайся, что вы с ребятами затеваете?
Ничего – быстро ответил брат.
Федор, мы тебя когда-нибудь подводили? Если дело правильное, мы тебе еще и пособим, только расскажи, что ты там… Опять – вставила мама… планируешь.
Ничего, ничего – раздражающе талдычил Феденька, как будто других слов не знал.
Послушай, ты у нас большой и умный, никто в этом даже не сомневается – увещевала братца Поленька. Но посуди сам – в городе пропадают взрослые сильные мужики….
Куда ты лезешь? – снова присоединилась мама.
Да с чего вы все это взяли? – на Поленьку глядели голубые невинные глаза. И Полина подумала – когда-то у меня тоже были голубые глаза, а годам к двадцати посерели. Если бы я их перегружала – читала много, ну или там каждый день плакала, тогда еще понятно. Нет, живу, вроде, как человек, а голубизна отмывается. Жаль.
Феденька, пожалуйста, не делай ничего такого, серьезного, прежде, чем с нами не посоветуешься, очень тебя прошу…
А мама добавила – до дальнейших распоряжений – из дому не ногой.
А в школу как же?
Не ерничай. В школу – обеими ногами и, главное, головой, потом сразу домой, понял?
Отец, обычно позволяющей женской половине семьи проводить с сыном воспитательную работу, солидно и глубокомысленно кивал головой, в этот же раз с связи с серьезностью положения, счел нужным добавить – сынок, ты это… смотри!
Следующие несколько дней снова не принесли никаких новостей, а заявившаяся после трехдневного перерыва Неллька задала Полине очень странный вопрос – слышь, Поленька, ты не знаешь какой глубины наш омут?
Какой омут?
Так один он у нас. Белоомут…
Зачем тебе?
Да просто так спрашиваю, интересно стало. Старики говорят, что в нем толи пятнадцать, то ли все двадцать пять метров.
Не знаю, по-моему даже пятнадцать метров – это очень много. Это примерно пятиэтажка, верно? Что-то высоковато, то есть глубоко для омута.
Ты считаешь?
Точно не знаю. Попробуй с кем-нибудь еще поговорить, с учителями, с географом, к примеру. Поленьке хотелось еще раз переспросить зачем подруге эта странная информация, но передумала – все равно не расскажет. Если бы собиралась – с этого бы и начала Подруга, которая раньше, надо не надо вываливала на Поленьку все свои мелкие и крупные секреты, удивительным образом изменилась.
Такая перемена означает только одно – у подруги появился другой доверитель – вздохнула Полина. Все бы ничего, лишь бы человек хороший.
* * *
Еще через несколько дней в Коптев после долгого отсутствия вернулась пара известных местных бомжей – Манька и Митька. Когда-то они жили в городе, и даже имели свой собственный домик, небольшой огородик и кое-какую живность, пока алкоголь не утопил окончательно в своей горечи реальные связи с этим миром.
Теперь от живности осталась одна собака – Тришка. Домишка их деревянный сгорел, едва не вместе с ними. У Митьки левая сторона лица до сих пор темнела старым ожогом – след о розыске пьяной Маньки по всему горящему дому. Когда на коленях, щупая пол, ищешь человека в огне-дыму, маленький дом превращается в бесконечные хоромы. Такую мысль к ожогу оставила память Митьке, он называл ее почему-то позитивной.
Каждое лето Манька с Митькой отбывали из города, как они называли «на гастроли», а зимой – возвращались на «зимние квартиры». Жили они раньше в старом особнике, кое-как оборудовав под жилье одну комнату поменьше, установив в ней буржуйку и впихнув трубу в забитую фанерой окно.
Маньку и Митькой в городе любили и многое прощали за их актерский дар, особенно Манькин. Кто знает, откуда он берется – не обученный затверженный набор типажей и отработанные профдвижения, а настоящий природный дар. Человек играет, как говорит. Ему ничего не стоит в момент предстать сумасшедшим, ли и даже инвалидом. Или первоклашкой, а казалось – о возрасте и пропитом личике артистки забыть просто невозможно. Или королевой – даже кости сутулой спины послушно распрямляются – попробуй нормальный человек – никогда не получится. Или с ходу залиться обильными слезами. За секунду и в два ручья – да с такой скоростью возможно лишь одну известную естественную нужду справить.