Грузовики наконец проехали и Ерофеев, прорычав коробкой, противно отозвавшейся в сухожилиях правой руки, врубив вторую передачу, вырулил на шоссе.
УАЗик гудел и трясся, а сержанту все не давала покоя какая-то мысль. Подпрыгивает, понимаешь вместе с ним на сиденье, а не обозначивается. В голове крутились разные слова, а застряли почему–то все те же «кутята». Они жались друг другу, образуя один большой пушистый комок. Они мяукали и… и просили молока. Вот – почему-то обрадовался Ерофеев – молоко! Манька – она что-то кричала о молоке. При чем тут слово «моло… При том. При том самом, что и слово «сынок». Голос пожилой женщины – просящий, жалующейся. Тетя Нюша…
Ерофеев едва вслух не застонал. Ну надо же все время гнал от себя эту жуть. Старался отвлечься, с работы почти не уходил, в драки безо всякой необходимости влезал. И вроде казаться стало – почти отпустило. А поди ж ты опять догнало, нагнуло, когда казалось, что сам себе уже простил и забыть позволил. А вина не ушла, расставаться не пожелала, постояла спокойно в сторонке, подождала удобного случая, а как нервы чуть растрепались, защиту легко пробила и мертвой хваткой вцепилась в горло. Не скинуть, не вздохнуть. Несовместимо с жизнью.
Ерофеев автоматически рулил, щурясь от встречных фар. И отчетливо понимал, что в этот раз себя уже не соберет. Что вина грызунья больше не затихнет, не отвяжется. Она приняла решение – наточила зубы и теперь интеллигентные манеры побоку. В глаза натычет, намает, застыдит. И не даст покоя, пока не разгрызет и не раскатает по камушкам.
Кто-то может простить себя за многое, за измену, за подлость, даже за убийство доверчивого человека. В петлю – ни, ни – не полезет. Зальется по горлышко и вину утопит, а проспится – только башка, не душа болит. Вот и все. Кто-то так может, а он – нет. Бесполезняк. Таким уж его мамка родила. Слабонервным, совестливым слабаком.
Будь, что будет. А ждать, уговорами себя кормить ему больше никак нельзя. И если и позволительно ему тот грех страшный замолить, так уж точно не на лавке сидючи.
Ну, ничего, ничего только бы в город вернуться.
И Ерофеев разогнал милицейский рыдван до сотни. Мотор ревел в плохо шумоизолированной кабине, машину бросало в стороны, в щелях свистел ветер, но ни Вадик – парень сопровождения, ни даже сам Ефимов не сказали ни слова.
УАЗик влетел во двор милиции чихнул и заглох. Красная кнопка индикатора топлива последние десять километров уже не мигала, а горела постоянным тревожащим светом. Выбравшись из салона, Ерофеев посмотрел на разминаюшего ноги Ефимова и после короткого – свободен, сорвался почти на бег.
Он заставил себя сделать еще две правильные вещи. Я – милиционер, а не дебошир – уговаривал себя Ерофеев. Если осталась хоть одна последняя возможность пойти официальным путем, я должен ее использовать. И он все ускоряя шаг направился к Дому культуры.
Митька сидел на колченогом табурете, гладил Тришку по голове и плакал, не вытирая слез.
Уже знает – не шутки шутили, не вернем – понял Ерофеев – что ж так даже лучше. На первые эмоции время не надо тратить. Вокруг Митьки толпились сочувствующие и Ерофеев коротко кивнул на дверь. Митька послушно сполз с низкого табурета и поплелся за сержантом.
У двери замешкался – погоди, я вещички соберу.
Не надо – я не за тобой. Только поговорить.