На рассвете беглецы были на месте. В этой части атолл делился на многочисленные островки, разделенные неглубокими каналами, которые заполнялись водой только во время приливов. Островок, выбранный Матаоа, был опоясан белым песком, по которому сновали крабы. Матаоа и Моеата высадились, разгрузили лодку, оттащили ее подальше и укрыли от посторонних взглядов в густой кокосовой роще. Роща давала приют многочисленным морским птицам. Песчаный пляж завершался широким рифом, открытым всем ветрам. Волны с шумом разбивались о риф, круто обрывающийся в безграничный океан.
Моеата развела огонь и приготовила чай. Она подала Матаоа чашку и по выражению его лица старалась понять, по вкусу ли ему напиток, не слишком ли он крепкий или, наоборот, слабый, достаточно ли сахару, в меру ли он горячий. Она не поднесла свою чашку ко рту, пока не убедилась, что все в порядке.
Потом они начали сооружать хижину. Из свежих пальмовых ветвей Моеата плела стены по указанному Матаоа размеру, а он вбивал в землю ветви аито с заостренными концами.
В полдень она сварила рис, часть которого оставила на ужин. Они съели его с мякотью кокоса, сдобрив кушанье кокосовым молоком. Затем вновь взялись за работу. До наступления ночи они успели возвести стены хижины. Завтра они укрепят ее, настелют крышу и закончат внутреннюю отделку. Эту ночь они проведут на полу, на циновке.
По мере того как день клонился к вечеру, Моеата становилась все серьезнее и молчаливее, и Матаоа ощутил, что ее тревога передается и ему. Они не осмеливались взглянуть друг на друга. Поели и попили, не произнеся ни слова. Он поднялся, чтобы постелить циновку на полу хижины. Когда он вернулся, Моеаты не было. Он знал, что она молится где-то невдалеке, но не видел ее. Он подложил веток в огонь и смотрел на пламя. Скоро Матаоа услышал шаги девушки, но поднял глаза, лишь когда она подошла совсем близко. Никогда их взгляды не были так красноречивы. Они принадлежали друг другу. Он поднялся, взял пылающую руку Моеаты и увлек девушку в хижину.
Дни текли, как в волшебном сне, не было мгновения, чтобы Моеата и Матаоа не занимались каким-нибудь делом, кроме тех часов, когда солнце стояло в зените. Тогда они отдыхали в прохладной хижине, спали, беседовали или любили друг друга, как в ночные часы.
Они подробно изучили свои владения. Свежую хрустящую сердцевину молодых кокосовых пальм можно было употреблять в пищу. Островок был изрыт норами кавеу, и с наступлением ночи Матаоа охотился на них, если это можно было назвать охотой. Он просто подстерегал и захватывал одного или двух кавеу, прежде чем те успевали спрятаться в свои убежища. На ужин подавались то зажаренные на раскаленных углях кавеу, то собранные на рифе оура. Здесь же водились и ракообразные помельче, без усиков, чье мясо оказалось более нежным и изысканным, чем у оура. Их можно было собирать, как камни.
На самом островке в расщелинах камней, где образовались наносы с сильным специфическим запахом, росли высокие панданусы. Моеата срезала и складывала листья пандануса, чтобы плести из них циновки. На берегах островка гнездились птицы. Когда Моеата собирала яйца, всегда находилась упрямая самка, которая истошно вопила и била клювом, отказываясь от подачек.
На скале, нависшей над морем, сидела пара фрегатов. Заметив с высоты своего полета в море рыбу, фрегаты складывали свои большие черные крылья и стремительно, камнем, кидались вниз на добычу.
Маленькая птичка с ярким сверкающим оперением позволяла сажать себя на ладонь, гладить ее перышки. При этом она слегка склоняла маленькую головку. Она часто прилетала к хижине и порхала вокруг нее.
На песчаной косе, являвшейся продолжением берега, раки-отшельники вели жестокие бои за раковины. Прилив заносил туда множество самых разнообразных раковин, моллюсков, которые кишмя кишели на рифе. Моеата и Матаоа их собирали. Одни раковины нравились им цветом и формой, другие годились в пищу. Дно лагуны у самого берега представляло собой коралловый массив, изобиловавший рыбой. Нырнув несколько раз, Матаоа ловил столько рыбы, что ее хватало и на обед и на ужин. Стол разнообразили также фетюэ, собранные Моеатой.
Нельзя было утолять жажду лишь соком кокосовых орехов — он вызывал расстройство желудка. На следующий день после того, как Матаоа закончил строить хижину и часовню, он выкопал колодец. Ему пришлось рыть несколько часов, пока показалась вода. Тогда Матаоа укрепил колодец камнями. Его солоноватая вода годилась для приготовления пищи и умывания, но чай, даже с большим количеством сахара, сохранял привкус горечи. Спустя некоторое время они, однако, свыклись с ним.
Каждый день Моеата собирала мелкие раковины, из которых наловчилась делать красивые ожерелья. Они 134 украшали их хижину внутри. Часть она складывала к ногам святой девы в маленькой часовне, где молилась. Ее молитвы уже не походили на те, что она возносила святой деве в первый вечер и даже в последующие дни. Тогда она просила прощения за грех, который была вынуждена совершить со своим возлюбленным, видит бог, не по своей вине. Теперь ее поступок не казался ей более грешным, ибо только сейчас для нее началась настоящая жизнь. Она обращалась к непорочной деве как женщина, открывающая сердце другой, бесконечно доброй женщине, которую Моеата молила о заступничестве перед богом. Разве лицо и улыбка богоматери не были полны понимания и милосердия?
Матаоа был глубоко счастлив переменой в своей подруге. Вначале он опасался, что чувства страха к раскаяния еще долго не покинут Моеату, это приводило его в уныние. Он ощущал свою вину перед девушкой, ведь на нем лежала ответственность за все происшедшее. Он не был бы счастлив, видя, что Моеата страдает. Но откровение любви преобразило Моеату. С каждым днем она становилась все более пылкой, нежной и ласковой. Часто он замечал в ее глазах выражение покоя и счастья, наполнявшего его гордостью, ведь это он дал ей счастье, так же как Моеата сделала счастливым его.
Дважды к их убежищу приближалось судно, и они готовились к бегству, а в случае надобности, и к отпору тем, кто захотел бы помешать их счастью. Но каждый раз маленький парус удалялся в глубь лагуны, туда, где находилась их деревня и все, кто в ней остался.
По просьбе Матаоа Моеата сплела длинную узкую циновку из пандануса, накрыла свежими пальмовыми листьями и приспособила для собирания дождевой воды. Эта вода была вкуснее колодезной. Из копры они вытапливали масло, которым пользовались для приготовления пищи и освещения, хотя в последнем не было особой необходимости. Ели они у хижины, в тени ее навеса. Матаоа соорудил там стол и врезал в стволы пальм скамьи. Чего им недоставало? У них было все! Матаоа, когда хотел, умел заставить Моеату смеяться. Сидят они, к примеру, за столом. Вдруг Матаоа смотрит поверх плеча Моеаты и обращается к воображаемому прохожему:
— Тамаа!
При этом он сохраняет такое серьезное выражение лица, что всякий раз Моеата поневоле оборачивается, как будто и вправду кто-нибудь может стоять у нее за спиной.
— Кого ты ждешь, а? Кавеу, фрегата или крысу?
Из кокосовых орехов он вырезал ножом гримасничающие головы. Одну он назвал именем, заставлявшим ее смеяться до упаду, другую — Моеатой. Но это была не теперешняя Моеата, а прежняя, той поры, когда она так сурово обращалась с ним. Моеата обожала эту куклу.
Приближалось время, когда черепахи приплывают откладывать в песок яйца. Однажды утром Матаоа увидел следы на пляже. Вечером они нашли и самое черепаху. Они с трудом перевернули ее. Эта первая черепаха дала им не только много яиц и мяса, которое они могли насушить впрок, но и большое количество жира, а великолепный панцирь украсил хижину.
Потом они поймали вторую, затем третью, наконец, черепах появилось столько, что они перестали обращать на них внимание. В тот день, когда попалась третья черепаха, Моеате показалось, что она беременна, но, не будучи уверена, она решила выждать месяц и пока ничего не говорить Матаоа.