К концу первого дня Матаоа поднял сотню прекрасных раковин, весивших около шестидесяти килограммов. За них Матаоа получит десять тысяч франков, из которых пятая часть причиталась Хаамару. Это больше стоимости тонны копры! Жемчужин Матаоа не нашел, но в одной раковине уже образовался радужный бугорок величиной с ноготь, зародыш будущей жемчужины.
Матаоа чувствовал себя бодро. Руки его вновь обретали силу и гибкость по мере того, как лодка приближалась к берегу. Он не чувствовал усталости, ему было весело, он даже заставил Хаамару обогнать другие лодки. Моеата приготовила мужу рыбу с рисом, и он с жадностью набросился на еду. Не успел Матаоа наесться, как усталость обрушилась на него и свалила с ног. Голова Матаоа упала на грудь, глаза закрылись. Он с трудом поднялся со скамьи, спотыкаясь, направился к циновке, рухнул на нее и мгновенно заснул.
Деревня Такароа растянулась вдоль берега более чем на два километра. Она состояла из пятисот хижин, двух церквей, трех часовен, магазинов, складов, игорных бараков, двух кинотеатров, жандармерии и медицинского пункта.
После того как шхуны, пришедшие из самых отдаленных уголков Туамоту, высадили последних ныряльщиков, население деревни превысило две тысячи человек. В десять раз больше, чем обычно жило на Такароа! Утром и вечером, когда пироги выстраивались на суше, за ними не было видно берега. Кругом народ, движение, суета! Многие, как Матаоа и Хаамару, впервые покинули родные атоллы и были совершенно оглушены новыми впечатлениями. Что касается Моеаты, то она быстро свыклась с новой обстановкой и подружилась с несколькими соседками, тоже женами ныряльщиков.
Ириа задавал вопросы, которые на Арутаки никогда не пришли бы ему в голову. Техина оказалась неправа, утверждая, что не нужно брать на Такароа такого маленького ребенка. Перемена обстановки действовала на него благотворно, мальчик развивался под воздействием новых условий и людей. Здесь звучал резкий гортанный диалект жителей Восточных островов, мягкий говор жителей западных атоллов Туамоту и таитянский язык. Среди ныряльщиков был один с Уа-Пу, женатый на женщине с Тенги. Он объяснялся на своеобразном диалекте, состоявшем из слов родных языков его и жены. На Такароа съехалось много китайцев. Среди них были не только владельцы крупных магазинов и перекупщики раковин, но и мелкие торговцы, спавшие и готовившие пищу в своих лавчонках. Они продавали пирожные, имбирь, цветную сладкую воду с мятой, гренадин, куски жареной рыбы, тефтели, рагу из свинины или собачины.
Один из них, китаец наполовину, объезжал пироги на лодке, которой управлял его сын, и предлагал блюда из мяса или сырой рыбы в обмен на перламутровые раковины. Ох уже эти китайцы! Будто они не знали, что перед погружением в воду человек не ест, чтобы не почувствовать себя плохо под водой или не сбиться с дыхания при спуске. Но кому жалко одной раковины, какой ныряльщик откажет, если к нему обращаются с просьбой! А блюдо он откладывал в сторону до вечера или отдавал помощникам.
Пироги выходили в море сразу же после восхода солнца и возвращались к полудню. Ныряльщики, в большинстве случаев выпившие утром только чашку чаю или кофе, подкреплялись, а затем спали до вечера. Все это время в деревне царила тишина. Но зато какое оживление наступало вечером, когда зажигались моригазы! Люди прогуливались по деревенским улицам, заходили друг к другу в гости, толкались в магазинах, собирались группами, обмениваясь новостями.
Молодые люди пели, аккомпанируя себе на гитарах или укулеле. Из игорных бараков слышался стук биллиардных шаров и восклицания игроков. Там играли и на маленьких биллиардах, рукой бросая по наклонной плоскости шар, который должен был попасть в углубление. Мальчики азартно сражались в настольный футбол. В бараках можно было попытать счастья в лотерее и выиграть полезную вещь или сладость. На одном лотке стояли бутылки с пивом, на другом — стаканы с искрящимся лимонадом или охлажденным фруктовым соком. Повсюду люди, шум, смех, гам, шутки…
Время от времени мужчины углублялись в кокосовую рощу, где в укромном месте стоял перегонный куб и китаец, владелец куба, бойко торговал спиртным. Здесь же шла запрещенная игра в кости на деньги. При каждой новой ставке банкомет встряхивал в чашке кости. Хаамару пристрастился к этой игре, Матаоа же предпочитал кино. Как бы он ни устал, он не пропускал ни одного вечера, чтобы не посмотреть картину. В большом, душном, всегда переполненном бараке под волнистой крышей вряд ли можно было найти зрителя, который бы с большим волнением следил за событиями на экране. Хаамару, иногда сопровождавший друга, тоже, казалось, с интересом смотрел фильм, но как только сеанс кончался, он заговаривал о других делах и чаще всего отправлялся играть в кости. А Матаоа еще долго находился под впечатлением картины. Почти каждый кадр отпечатывался у него в памяти, эпизоды фильма виделись ему во сне, и даже на дне лагуны перед глазами Матаоа возникал то один, то другой герой картины.
«Эти попаа, создавшие фильм, настоящие чародеи! — думал Матаоа. — Какое волшебство, что можно видеть людей, которые ведут совсем иную жизнь, полную событий и приключений. В кино можно познать мир! А выходя из кино после окончания сеанса, испытываешь странное ощущение. Ты возвращаешься к себе в хижину, вновь видишь пальмы и освещенную луной лагуну, а где-то далеко, на другом краю огромной земли, лежат неведомые страны, о которых только что рассказало кино. Если сравнить мир с небом, то Такароа или Арутаки лишь маленькие звездочки среди множества других, блистающих на небосклоне».
И такое чудо, как кино, стоило для него, Моеаты и Ириа всего лишь одну перламутровую раковину средней величины! Одно движение на дне лагуны, и он мог весь вечер упиваться сказочной жизнью, возникавшей на обыкновенной простыне, приспособленной для экрана. Да за такое счастье он отдал бы не одну раковину и даже не десять, а двадцать, тридцать, весь дневной сбор!
Какое сокровище, оказывается, перламутровая раковина! Как хорошо, что она нужна попаа! Если бы торговцы не скупали раковины, что делали бы туамотуанцы? У них бы ничего не было, кроме рыболовных крючков для макрелей да нескольких предметов обихода. Даже старики говорили по этому поводу: «Мы ныряем потому, что попаа носят одежду. Если бы попаа одевались, как туамотуанцы, и не нуждались в пуговицах, которые они вырезают из перламутровых раковин, то каждый бы оставался на своем атолле и занимался лишь сбором копры. Тогда конец нырянию, конец кино!»
После того как Матаоа возвращался с лагуны и подкреплялся едой, его одолевал сон, и он мог бы проспать как убитый всю ночь до утра и даже весь следующий день. Но он всегда просил Моеату разбудить его к началу киносеанса. Однажды Моеата умышленно не стала будить мужа, и Матаоа проснулся только на рассвете. Он очень рассердился и перевернул чашку с кофе, предложенную женой.
— Когда я прошу тебя о чем-нибудь, то делай это! — закричал он.
Со времени их женитьбы Моеата ни разу не видела его таким рассерженным.
— Если бы ты взглянул на себя вчера со стороны, — мягко сказала она. — Ты так устал, что не мог ни есть, ни говорить. Тебе полезнее было поспать.
— Нечего тебе беспокоиться! Буди меня, когда я тебе говорю, вот и все!
В тот вечер они смотрели фильм про любовь. Какая прекрасная история! А музыка! Ириа спал у них на руках. взмокший от пота. В бараке стояла удушающая жара. Моеата плакала, и Матаоа заметил ее слезы. Он упрекнул себя за суровость. Когда они вернулись домой, он старался быть с ней как можно ласковее. Он больше не будет груб, пусть Моеата простит его, ему очень грустно, что он заставил ее плакать…