— Не… пожалуйста, не трогай её! — вскричал Дагер. — Я виноват перед вами, это так. Я признаю. Можешь делать, что хочешь со мной, но приплетать к нашему личному делу посторонних…
— Заткнись, твою мать! Я убью тебя и твою подружку, если вы будете слишком шуметь. Дай Пэм хоть денёк поспать спокойно, она как никто другой это заслужил.
— Проспать такое представление? — спросила я, переступая порог. — Ты такой жадный.
Я закрыла глаза и потёрла веки, словно увиденное могло мне померещиться. Но нет, Ранди, в самом деле, нагнул хнычущую Вильму над столом и прижимался к её заднице. Дагер сидел за этим же столом, как приклеенный. Выглядел он ещё хуже, чем вчера — синяки проступили на его лице, превращая кожу в защитный камуфляж. В чашке перед ним остывал чай. Рядом на подносе лежало свежее печенье.
Приблизившись к столу, я взяла одно.
— Ещё тёплое. Как пахнет, м-м. — Откусив краешек, я посмотрела на Ранди. — Хочешь? Или тебе по душе другие сладости? Нет, не подходи. Оставайся на месте.
— Пэм… — прошептал он, запуская пальцы в волосы женщины и дёргая её на себя. — То, что ты сказала вчера… Я понимаю. Ты сомневаешься, потому что в тебе говорит благородная кровь и прошлое. Ты знаешь, так же как я, что они заслуживают боли и унижений, но ты не способна им их дать. И я не виню тебя за это.
— П-пожалуйста… не надо… отпустите меня… — хныкала Вильма, обращаясь то ли ко мне, то ли к своему мучителю.
— Я люблю в тебе всё. И твою жалость к врагам в том числе. Чёрт, ты идеальна. А значит, дело во мне. Это должен сделать я. — Он обхватил женщину за шею, прижимая к себе. — Я не заставлю тебя пачкать руки. Даже смотреть на это. Просто доверь это мне. Я отомщу за тебя, а потом мы найдём Свена. Всё будет так, как ты скажешь. Мы отыщем Саше, Батлера и майора Эмлера. Мы убьём их, а потом… мне не важно, что будет потом. Главное, что мы будем вместе.
Доев печенье, я облизала пальцы.
— Пэм! — воскликнул Дагер, потеряв всякое терпение. — Немедленно прекрати это! Останови его, иначе…
— Не будь к нему так строг, — пробормотала я на ирдамском. — За последние шесть лет с нами много всего приключилась. Он стал немного нервным.
— Пэм, то, что произошло с вами целиком и полностью…
— На твоей совести, ага. Вот только ты понятия не имеешь, что именно с нами произошло. Ты сейчас сидишь тут и думаешь, как можно быть такими жестокими и несправедливыми. Ведь эта женщина ни в чём не виновата перед нами. — Я глотнула из его чашки. — Шесть лет назад, когда солдаты вошли в Рачу, я тоже так думала. Я думала: "неужели на свете есть кто-то менее заслуживающий такую участь, чем мы?". Чем я, моя мама… Знаешь, Вильма, моя мама была очень красивой, комиссар не даст соврать. Она была актрисой. Мужчины влюблялись в неё с первого взгляда и платили какие угодно деньги за то, чтобы увидеть её на сцене. Ты представляешь, какими везунчиками почувствовали себя солдаты, которые завалились к нам в дом? Одним из них мог быть твой отец. Или брат. Или жених. Как думаешь, Вильма, что они сделали с нами?
Она что-то бессвязно залепетала, пытаясь ослабить захват на своей шее. Дагер то и дело порывался встать со своего места, но я сжала его плечо, впившись в плоть пальцами, как когтями. Он понимал, что через Вильму я обращаюсь к нему, поэтому должен был проявить уважение и дослушать до конца.
— Они выволокли нас на улицу. Был собачий холод, и мы лежали там — избитые до полусмерти — у ворот собственного дома и прислушивались. Не буду утомлять тебя подробностями, Вильма. Тебе, похоже, не до этого. В общем-то, два года в оккупированном городе — это срок. Каждый день показательные казни. Мёртвые на фонарях. Летом болезни, зимой чудовищный голод. По ночам — крики раненых солдат и насилуемых женщин. Можешь себе представить? Мне было одиннадцать, и я тоже не понимала, в чём виновата. Но это происходило со мной вне зависимости от того, что я думала по этому поводу. Моё мнение вообще не играло никакой роли. Прямо как ваше сейчас. А это уже больше похоже на справедливость.
Допив чай, приготовленный не для меня, я осмотрела чашку на просвет. Тончайший фарфор высшего качества. Чем славится Ирд-Ам? Посудой и оружием. Этой странной выращены лучшие художники и убийцы.
— Вильма, ты замужем? — Она замотала головой. — У тебя кольцо на мизинце.
— Мы только… помолвлены.
— Твой суженый, видно, в армии.