— Затем, что я всё ещё не верю тебе, — честно ответила я, пропуская мимо ушей поток вопросов. — Я долго думала о том, что ты сказал и знаешь… Когда мне сообщили, что Свен героически погиб, я поверила, но в то, что он бросил нас и теперь благоденствует, мне не верится совсем. Счастливый муж и отец? И это при том, что он оказался никудышным сыном и братом?
— Хочешь сказать, что всё из-за Свена?
Я неискренне рассмеялась.
— К чему такое удивление? Разве ты ещё не понял, что здесь всё — касается это тебя или меня — из-за Свена? Или ты не представлял, что моё желание может быть настолько простым и безобидным?
Конечно, Дагер не был дураком и понимал насколько моё желание "простое и безобидное". Возможно, он догадывался и о том, что будет после того, как я получу доказательства. Но всё равно решил мне их представить: не прошло и пяти минут с тех пор, как комиссар, не удостоив меня ответом, повесил трубку, а телефон снова зазвонил.
— Ну, выкладывай, что у тебя случилось? — вырвалось из динамика. Когда комендант Хизель в первый день нашего знакомства выстрелил прямо рядом с моим ухом, ощущения были те же. — Алло?
Этот голос словно пробил мне голову.
— Гарри, с тобой всё в порядке? Ты чего так дышишь?
Если бы я поднесла трубку к груди, Свен бы оглох.
— Да нет, я ведь только что с ним разговаривал, — бросил полубрат кому-то. — Он попросил перезвонить.
Для погибшего героя его голос звучал слишком бодро. Для живого предателя тоже.
— Это, в самом деле, помехи, или ты просто развлекаешься?
Прошло шесть лет, я хотела сказать ему так много. Это перестало быть прихотью и превратилось в необходимость: вынужденное молчание разрывало меня изнутри, слова — громкие, тяжёлые и острые, как бритва — резали горло. Я чувствовала, как задыхаюсь, но вопреки этому заткнула рот рукой.
— Прости, дружище, мне некогда. Сегодня ночью Ева…
Положив трубку, я уставилась на влажный отпечаток своей ладони. Страх (по обыкновению) превратил позвоночник в негнущийся металлический прут, вбил гвозди в колени и виски. Что меня так напугало? Возмутительная жизнерадостность полубрата? Моё собственное желание оказаться перед ним и расшибить об его светлую голову этот проклятый чёрный телефон? Или то, что сегодня ночью Ева…
Только тогда я поняла, насколько это место (где постоянно звенел телефон, висели чёртовы портреты и всё пропахло комиссаром) мне ненавистно. "Случайный" звонок полубрата подействовал как пощёчина. Он напомнил мне о смысле моей жизни и чёрном списке, который ещё слишком длинен. Убитые комендант и Митч не могли оправдать моё безделье. Моя реабилитация затянулась. К чёрту это всё.
Чрезмерное присутствие Дагера в моей жизни, его непрошеная, запоздалая забота сбила меня с намеченного курса. Мне нужно было срочно увидеть Ранди. Если перефразировать слова Николь, он был моим вторым сердцем, созданным для ненависти. Теперь же, когда его не было рядом, вместо праведного гнева у меня всё внутри скручивало от жалости к себе.
Но своим продолжительным, упрямым отсутствием, Ранди дал понять, что не придёт за мной в логово врага, в котором я остаюсь по собственной воле. Он позволил мне выбирать. (Как будто между бескомпромиссной преданностью и предательством существует какой-то выбор.)
Если вспомнить, Атомный никогда не ставил передо мной сверхзадач, ему не требовались великие свершения во имя любви. Он обходился пустяковыми доказательствами. Например, переступить порог и сделать шаг ему навстречу. Буквально.
Все эти вечера день за днём Ранди ждал меня на крыльце, покуривая и любуясь закатом.
Я обнаружила его случайно, когда открыла дверь (в угоду какой-то застрявшей в груди после того проклятого звонка эмоции, а не ради побега). Он сидел на ступеньках спиной ко мне, а в его ногах валялись окурки, давая кое-какое представление о том, сколько часов подряд он несёт эту вахту.
Сторожевой пёс.
Я прислонилась к дверному косяку, когда почувствовала слабость в коленях.
— Как твоя правая рука? — У меня явственно дрожал голос.
Ранди поднял ладонь с зажатой между пальцами сигаретой.
— Лучше не придумаешь.
— Я уже было решила, что ты сбежал на фронт без меня. Или отважился на какую-нибудь диверсию.
— Без тебя, — повторил он, даже не думая оборачиваться, — в этом бы не было никакого смысла. Я не стану сражаться против страны, в которой ты остаёшься по собственной воле.
— Даже если учесть, что ты под знаменем клялся совсем в другом?