Ковёр, устилающий коридор, сглаживал звуки шагов. Чисто и уютно. Фотографии и плакаты на стенах. Хрустальные люстры. Я оглядывалась по сторонам и вовсе не в попытке отыскать возможность для побега. Мне нужно было увидеть хоть что-то, что объяснило бы их нападение на нас. Но всё, что я видела — достаток и благополучие.
Тогда ради чего?.. Моего отца… Мою маму… Меня и Ранди…
Дагер открыл одну из дверей ключом и молча пропустил нас внутрь. Всё это перестало напоминать спасение уже давным-давно, но именно в тот момент Ранди потерял терпение.
— Какого хера этот ублюдок задумал?
Я оглядела кабинет, в котором мы оказались.
— Здесь никого нет.
— Само собой, — только теперь в голосе комиссара появились тревожные интонации. — Было бы совсем некстати, если бы кто-то был.
— Ты сказал, что…
— Верну тебя брату и матери. Я дал слово Свену и тебе, так позволь мне его сдержать.
Я посмотрела на Ранди, Ранди взглянул на меня, и этого хватило, чтобы понять: мы думаем об одном и том же. Стоим здесь, в его кабинете, в наручниках, находясь в стране, с которой ведём войну.
— Я сниму их, когда мы окажемся в машине, — без спросу влез в наши мысли Дагер, усаживаясь за стол.
"Ещё одна машина, чёрт тебя дери?!" — хотелось воскликнуть мне, но я лишь ненавязчиво поинтересовалась:
— И когда мы в ней окажемся?
Он уставился на часы, следя за движением секундной стрелки. Но для такой сосредоточенности, ответил он слишком туманно:
— Совсем скоро.
Чувствовал ли Ранди ту же тревогу, что и я? Или же он искал малейший повод, чтобы уличить Дагера в двойном предательстве и приговорить уже сукина сына? Наконец-то. Давно пора.
Его нетерпение было незаметно для других — внешне он был совершенно спокоен. Но то, что Ранди ловко прятал от остальных, он не мог — да и не хотел — прятать от меня. Я замечала всё. Например, то, как он останавливал взгляд на тяжёлых и колющих предметах. Атомный складывал в уме пары: пресс-папье и затылок, нож для конвертов и глаз, цепочка наручников и горло. Нет-нет, повреждённая рука могла его подвести, а значит, он должен надеяться лишь на левую. Взвесить бы в ней ту хрустальную бутыль ещё не открытого коньяка…
— Ты гляди, Ранди. — Я решила, что мой трёп, независимо от содержания, будет лучше давящей на наши головы тишины. — Какое у комиссара славное "поле боя".
Атомный хмыкнул, его внимание переключилось на меня.
— Ковёр, дубовые столы, люстры, картины, вазы. Как ты только выживал здесь? — проворчала я, отходя к стеллажам и проводя пальцем по самой высокой полке, до которой могла дотянуться. Чисто. Ни пылинки. — Однажды мы три дня не вылезали из окопов. И все эти три дня лил дождь. Можешь себе представить?
Я прощупывала почву. Что заденет комиссара сильнее?
Он отложил бумаги, на которые набросился, стоило нам войти, и теперь смотрел на меня. Его лицо вновь выражало вселенскую скорбь, но это всё ещё было не то. Он лишь хотел услышать подробности. Как мы выжили. Как нас занесло в армию. И снова, как мы выжили. А мне меньше всего хотелось давать ему желаемое.
Я обошла комнату по периметру.
— Здесь, в самом деле, опасно. — Я подцепила кончиками пальцев фарфоровую чашку, тонкую, как папиросная бумага. — Поперхнёшься кофе или сисястая секретарша насыплет слишком много сахара. Хотя, погоди. Может, это молоденький парнишка?
Я не надеялась услышать ответ, но Дагер превзошёл все мои ожидания.
— Ну, тогда ребята с передовой презирают тебя вполне оправдано. Им каждый день женщина кофе не заваривает. Ха, да они их месяцами не видят. Всё-таки у вас такая гуманная армия, женщин в неё не берут. Рассказать, как ваши парни решают эту проблему?
— Да.
Да что с тобой не так?
— Во время боя они ловят мальчиков помоложе. Может, ты знаешь, в последние годы наши власти издали указ, по которому в армию призывались мальчишки, которым только-только стукнуло пятнадцать. У них такие хрупкие, безволосые почти женские тела. Конечно, не в пример твоей секретарше, но, знаешь, твои братья по оружию не привередливые. Им бы даже я сгодилась. — У Дагера из рук выпала ручка, но он не полез за ней. Даже взгляда не отвёл. — Рассказать?
— Да.
— Это всё похоже на игру. Я должна вытащить из-под огня как можно больше раненых солдат вместе с их личным оружием и при этом не попасть в руки врагу. В тот день… сейчас точно не скажу, было ли это начало недели или конец. — Я посмотрела на откидной календарь, который стоял на столе. — У нас ничего подобного там не было. Так вот в тот день меня схватил один ублюдок. Он принял меня за парня. Представь, как он обрадовался, когда понял, что я девчонка. У него было такое выражение лица, знаешь… Он тащил меня и, пока тащил, щупал всюду. Хочешь знать, что он мне говорил?
— Да.
— Он говорил, что ко мне выстроится такая очередь, какая бывает лишь за хлебом в оккупированном городе. Что солдаты забудут про еду и про сон и будут терзать меня целыми сутками, пока я не сдохну. Он спрашивал: "ты ведь счастлива, шлюха? Ты этого хотела, притащившись сюда?". — Лицо Дагера стало серым под цвет стен. — Сказать, чем всё закончилось?
— Да, — еле выдавил он.
— Его схватил Ранди и ударил в лицо так, что на меня посыпались зубы. Но мы не убили его, нет. Напомни, Ранди, что ты сделал с ним. — Глядя на Дагера, Атомный обстоятельно исполнил мою просьбу. — Да, точно. Он притащил его в наш лагерь. Связал руки за спиной, надел ему мешок на голову. А потом кинул на растерзание самой извращённой, жестокой солдатне. К тому ублюдку тоже выстроилась очередь, а мы стояли там и смотрели.
Я поняла, почему Гарри не полез за ручкой: в этот момент он бы выронил её снова.
Жалость и страх. Уже не за нас, а нас самих. Дагер глядел на меня так, словно только теперь понял, с кем связался. Но ещё не до конца: он так и не узнал во мне мальчика, вылившего ему на голову вино.
Он посмотрел на циферблат, и, как оказалось, время было на его стороне.
— Нам пора.
— В самом деле?
Как если бы мы поменялись местами, и теперь он — рвущийся на свободу пленник, а мы — тюремщики.
42 глава
Тонкость его плана так и осталась непостижима для нас.
Возможно, Дагер ждал смены караула. Или ему нужно было занести нас в базу данных и засветиться с нами везде, где только можно.
Но покинули мы "поле боя" комиссара через чёрный ход, оказавшись на частной парковке, где одиноко стояла новенькая машина. Небольшая, но шустрая, как пуля. Чёрный корпус, красный салон — мог ли кто-нибудь придумать сочетания цветов отвратительнее? Натуральный гроб.
— Сам выбирал?
Приятно удивлённый моим интересом Дагер поспешил ответить:
— Это подарок.
Я не спросила "от кого?", не потому что ожидала услышать незнакомое имя. Напротив, я боялась услышать единственное знакомое.
— В честь твоего предательства?
— Юбилея.
"Да что с тобой такое?" — в который уже раз за сегодняшний день подумала я. Он отвечает на любой вопрос, словно даже моя ненависть и презрение для него — хороший знак. Возможно, настоящей пыткой стало бы безразличие, но я знала, что не настолько сильна, чтобы игнорировать его.
С другой стороны, сколько можно наступать на одни те же грабли? Называю его предателем, как когда-то называла Николь шлюхой, и думаю, что его это заденет.
А что заденет? Ответит ли он мне и на этот вопрос, решись я его озвучить?
"Отгадай загадку, Дагер. Что поставит тебя на колени и заставит корчиться, как от боли, но не боль?"
Боль — банальность, а для Ранди — вообще миф. Страх? Комиссар сидел всю дорогу спиной к Атомному и не обернулся, даже когда мы сняли друг с друга наручники. Хотя, конечно, едва ли эти цепи что-то решали.
Когда машина покинула черту города, я, по всей видимости, почувствовала себя в безопасности, потому что вспомнила о голоде. И это яростное желание насыщения не позволяло мне насладиться предвкушением скорого воссоединения с утраченной семьёй, хотя мне хотелось думать только о них. О женщине-героине и мужчине-перебежчике, которого я привыкла считать героем.