— Хватит пялиться, — женщина зло скривила рот. — А то мужу скажу! И на суп не рассчитывай!
— И на картошку тоже, — в тон женщине отозвался пожилой мужчина, сидящий на краю стола.
Перед ним стояла небольшая сковородка, от которой умопомрачительно пахло картошкой с луком и салом. Да я даже от входа видел, что шкварок тут не пожалели, и рот сам собой наполнился слюной.
— Вот значит куда тебя отправили, Антонов! — в отдельной компании на диване у окна меня тоже заметили.
— И тебе снова здравствуй, Покровский, — я поморщился, узнав утреннего крепыша из института. Старые знакомые Антонова-младшего тянули с собой старые проблемы, с которыми я бы предпочел не иметь никаких дел.
— Можете не обращать внимание, — продолжил Покровский уже для своих. — Если Антонов до конца февраля не закроет долги, а он не закроет, то из института его попросят. В общем, через три дня можно ждать нового соседа.
Два парня и две девушки, сидевшие рядом с Покровским, после этого явно передумали со мной знакомиться. Ну и ладно, тогда… Буду общаться с тем единственным, кто меня прямо не послал.
— Антонов, — я подошел к мужику со сковородкой и опустил рядом с ним трофейную колбасу.
Тот несколько секунд на нее смотрел, потом усмехнулся и ответил.
— Саныч.
Есть контакт.
— Саныч, как ты смотришь на обмен. С меня колбаса, с тебя три дня по вечерам картоха.
— А потом? — мужик смерил меня хитрым взглядом.
— Потом меня или отчислят, как некоторые говорят, или обживусь и сам угощу.
— Сумеешь?
— Более чем.
— А колбаса «Докторская»?
— Конечно.
— Эх, всего третий год выпускают, достать непросто, как тут откажешь, — мужик усмехнулся и подвинул мне свою сковородку.
Я подвинул ему колбасу. Следующие пять минут я перекусывал, заглушая накопившийся за день голод. Саныч занимался тем же самым. Вытащил, словно из воздуха, разделочную доску размером с пару ладоней, уложил на нее колбасу, а потом с помощью столь же мастерски извлеченного ножика принялся творить магию перекуса. Глоток чая, потом отрезать небольшой кусочек хлеба, сверху такой же небольшой кусок колбасы — проглотил. Потом повторить, добавив стрелку чеснока из банки на добытом кем-то трофейном «Вестингхаузе».
В глаза невольно бросилась острота ножа и его странное лезвие. Оно было то ли перезаточено так много раз, что изменило форму, то ли его изначально делали немного похожим на серп.
— Подарок от друзей, — Саныч заметил мой взгляд. — Сделали в форме своего национального оружия.
— Точно! Эфиопский шотель, — вспомнил я. Там мне в свое время тоже доводилось бывать по работе.
Саныч ничего не ответил, но пронзил каким-то подозрительно-изучающим взглядом. Впрочем, я уже доел картошку и собирался хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Вернулся в комнату, расправил матрас, расстелил захваченное из дома белье, сбегал умыться, стараясь не обращать внимание на тяжелый запах плесени в ванной, а потом наконец-то забрался под одеяло.
Больше еще никто не ложился, так что чем-то это помогало уснуть. А вот сквозняк из угла — даже с двух угловых окон, которыми могла бы гордиться наша комната — тяжелое жужжание мухи-бомбардировщика и, конечно же, начавшие лезть наружу сомнения — вот это все уже мешало. И если ветер с насекомыми можно было игнорировать, то мозги так просто не заглушишь.
Весь день бегал, заставив себя поверить, что только так и надо, только так все и должно быть. А теперь навалились жалость к себе, к оставшейся где-то там в будущем жизни. Такой простой, понятной, удобной, когда все уже определено на годы и десятилетия вперед — сколько я там еще мог бы протянуть…
— Меня вызываешь? — подняла голову шиза. — Надо объяснить, как ты во всем неправ?
Всего два вопроса, но этого хватило, чтобы разозлиться.
— Нужна ты мне! Я прав! И, если уж получил второй шанс, то прожигать его как первый, точно не хочу!
— Ну и спи тогда, — шиза зевнула и затихла.
Мои глаза тоже закрылись. Сквозь сон я услышал, как открылась дверь в комнату — кто-то тоже отправился спать. Мелькнула последняя мысль: только бы Иоффе и Попков не успели передумать. А потом все, темнота.
Абрам Федорович Иоффе передумал. Во время выступления студента смелость его идеи, которая опережала все, что писали и в Германии, и в Штатах, уж слишком сильно его вдохновила. Захотелось выйти на настоящего автора, узнать детали и вот, он допустил профессиональную ошибку, ввязавшись в игру по чужим правилам.