— Чушь, — улыбнулся я девушке, когда та закончила.
— Не перебор? — тут же среагировали шиза.
— На меня начали атаку, поздно играть хорошего мальчика, — ответил я.
— Что? — Ирка покраснела от злости.
— Я говорю, что ваши выводы — чушь. Какое они предполагают практическое решение?
— Запас прочности увеличит ресурс деталей.
— И будем клепать огромные, тяжелые вещи, которые будут тянуть из страны в разы больше металла и все равно ломаться?
— Антонов, замолчите! — профессор криво улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Арцимовича. — Не вам рассуждать о правильности кривой Велера, которую считают основой ученые по всему миру.
— Согласен, — подал голос заместитель Иоффе. Кажется, тот решил, что все-таки меня дожал и выступил лично.
— А я бы все-таки послушал рассуждения Антонова, — продолжая улыбаться и глядеть сквозь всех возразил сам Иоффе. — Я ведь правильно понимаю, что ваше возмущение как-то касается того прототипа, что вы строите?
— Не только его, — кивнул я. — Впрочем, если бы к постройке своего реактора я бы подошел с табличными значениями, полученными при замерах в идеальных лабораторных условиях, то все бы точно закончилось аварией и потерей человеческих жизней.
Повисло тяжелое молчание, но никто так больше и не возразил. И я спокойно продолжил, рассказывая о том, с чем не раз сталкивался лично в той своей прошлой жизни.
Глава 9
Стою, рассказываю про расхождение теории и практики, поглядываю на реакцию сторон.
— В реальности усталость металла начинается не внутри. Гораздо раньше проблемы приходят снаружи. То, что совершенно не учитывают в лабораториях: царапины, коррозия, остаточное напряжение от сварочных швов. Ирина до этого рассказала, как проблему решают сейчас — просто добавляют вес. Но мешает ли это внешним повреждениям? Нет. Запас прочности без контроля поверхности — это Сизифов труд. А вот если мы, например, возьмем азотирование, которое, между прочим, тоже уже используется. Тогда мы сможем увеличить сжимающее напряжение на поверхности деталей, запереть микротрещины и тем самым повысить их живучесть, не тратясь при этом на массу. Нужно приводить примеры, где это могло бы оказаться востребовано?
— Авиация, — задумался и невольно, словно студент, ответил первый профессор.
— Любые моторы, — Ирка, кажется, тоже воодушевилась.
— Это просто никак не доказанные теории, которым совершенно не место на серьезном экзамене, — а вот очкастый профессор убеждаться не пожелал и, более того, явно записал меня в свои личные враги.
— Очень хорошие слова. Может быть, так и зафиксируем?
Абрам Федорович Иоффе с самого утра заметил, как одна контора начала вести дела у него под носом. И ладно бы попробовали договориться, но нет. Подцепили на крючок старой растраты Арцимовича, как-то привлекли дочь Гоглидзе, поймав то ли на юношеский максимализм, то ли еще на какую гадость. Вряд ли она сама успела натворить что-то серьезное.
Спускать такое было никак нельзя, поэтому Иоффе отказался от встречи в Смольном — что характерно встреча была про урезание бюджетов и по инициативе НКВД, его явно собирались связать по рукам и ногам. А дальше, как ни странно, он просто наслаждался чужой игрой. Сразу стала понятна задумка Арцимовича, решившего завалить и отчислить Антонова. Но студент ловко справлялся, демонстрируя даже не академические знания, а практический опыт их применения. Опыт, которого у него просто не могло быть.
Иоффе даже немного расслабился и упустил момент, когда все изменилось, а еще недавно покладистый студент назвал чушью одну из основ сопромата. Он, впрочем, смог довольно интересно аргументировать свое мнение, но заместитель Щапова был в целом прав, когда сказал, что это не уровень студентов оценивать правоту или неправоту теорий. На мгновение показалось, что выхода нет, но тут сам же Антонов его и предложил.
— Согласен, — поднялся на ноги Иоффе, — Значит, ставим зачет и добавляем пометку, требует практической проверки. А как проверим, соберемся и обсудим все еще раз.
Абрам Федорович двинулся к выходу, на ходу поманив Антонова пальцем. Нехорошо выказывать свою протекцию, но после его появления на этом экзамене, как будто кто-то о ней не догадается. А старому ученому было уж очень интересно, почему его студент принял именно такое решение.