— Неужели, нельзя было поступить по-другому? — спросил Иоффе, когда они немного отошли от аудитории.
— Можно, — согласился тот. — Но я вот подумал. Если есть враги, если они нашли способ давления, то они ведь не остановятся. Отбейся я чисто, и они бы какую-то новую гадость придумали. А так вопрос висит, и…
— Вроде бы проблема, но и отчислить тебя до завершения этой истории уже нельзя, — хмыкнул Иоффе. — Хитро. А еще ты смог навязать своему врагу бой на дружественной территории.
Антонов бросил на ученого быстрый взгляд, благодарно кивнул, а потом встрепенулся, вспомнив о деле.
— По графиту все в силе? А то у нас по нему чуть ли не самые большие объемы, лучше не затягивать.
— Я уже поставил запрос от Ленгорсовета в очередь, — хмыкнул Иоффе. — Завтра в одиннадцать будет первая плавка. Заходите.
— Обязательно буду, — лицо Антонова на мгновение осветилось какой-то искренней детской радостью, напомнившей, что перед Абрамом Федоровичем всего лишь студент. Да, почему-то опытный, талантливый, но все равно.
Иоффе искренне улыбнулся в ответ — давно у него так не получалось. А потом, так больше и не сказав друг другу ни слова, они разошлись на следующем повороте, но… И так все уже было предельно понятно.
Ирка сама не помнила, как доехала до дома. Почти доехала — Лагунов перехватил ее всего лишь в сотне метров от спасительной двери, вцепившись в ту же самую руку, что и утром.
— И как ты посмела все испортить? — фактически прошипел он. — Теперь, ты хотя бы можешь представить, каких людей мне придется привлекать?
— Отпусти… те, — заставила себя хоть что-то сказать Ирка.
— Дура, — рука мужчины сжалась еще сильнее. — Ты! Теперь! Мне! Должна!
Ирка боялась даже подумать о том, что теперь потребует от нее этот человек, но она знала, что у нее просто нет сил сопротивляться. Нет сил попросить о помощи.
— О, здравствуйте! А я вас видел на работе у отца, — знакомый жизнерадостный голос разрушил напряжение, а потом прямо рядом с ними появился Антонов.
Раньше Ирка не любила его за чванство и полное отсутствие манер, но то, в какой ситуации тот оказался после ареста отца, уже очень напоминало ей то, через что она прошла сама. Ее похитили, а в старой школе сказали, что она этим подставила отца. Ни мать, ни брат ничего не говорили, но она читала в их глазах приговор — бесполезна. Ее обвиняли в том, от чего она сама пострадала, и никто не пришел на помощь. Не пришел тогда, не пришел сейчас.
— Ой, что это с вами? — Антонов сделал еле заметное движение, и Лагунов отшатнулся, тут же отпустив ее руку.
— Что ты сделал? — тот в ужасе смотрел на свой замерший без движения палец.
— Что-то с пальцем? — Антонов снова дернулся.
И на этот раз Лагунов не удержался и вскрикнул от боли.
— Ах ты…
— А девушка не кричала, козел, — неожиданно сбросив простодушную маску, ответил Антонов. Снова быстрое движение, и сразу два пальца Лагунова перестали шевелиться.
— Ты пойдешь за это под арест… Как твой чертов отец… Ахххр!
— Что? Еще пальцы отказали? И снова включились. Интересно, а в чем именно вы меня обвините?
Простой парень, студент буравил взглядом кабинетного, но все равно опытного сотрудника НКВД, и тот ничего не мог ответить. Ирка не могла поверить в то, что происходило у нее на глазах. И в то же время впервые за долгое время она чувствовала себя живой: за ней пришли. Она даже не попросила, а ее спасли.
— Нечего сказать? Тогда идите, — Антонов подтолкнул Лагунова в сторону машины. — И помните свое место. В следующий раз, чтобы навредить мне приезжайте хотя бы на ЗИСе.
Ирка не поняла, почему от последних слов Лагунов разъярился даже больше, чем до этого от сломанных пальцев… Или не сломанных? На вид они снова были как раньше. Впрочем, главное, он отступил. Хотел что-то сказать ей, но поймал взгляд Антонова и передумал.
— 28 марта! Помни, 28 марта твоя защита закончится, и тогда мы поговорим совсем по-другому! — крикнул он уже из машины и сразу же дал по газам.
А Ирка почувствовала, что ноги ее совсем не держат. Было бы очень стыдно сейчас рухнуть на землю, но Антонов подхватил ее на руки и совершенно не стесняясь понес домой. Совсем немного, буквально, пока она не смогла стоять сама, но она словно пролетела. Как же хорошо, что сейчас день, все знакомые работали и не видели этого. И в то же время как же это было приятно. Девушка сама не поняла, когда, оказавшись дома, разрыдалась в голос и впервые в жизни рассказала постороннему человеку о своей слабости.