И вот в этот-то знаменательный день и случилась «Великая катастрофа с водой».
С водой у нас на участке всегда было туговато, и наша военная администрация постоянно вывешивала предупреждения: «Не тратьте зря воду при пользовании душем, при стирке, мытье посуды». По мере того как население прибывало, вода в водохранилищах убывала и уровень ее опускался все ниже и ниже. Летом 1945 года недостаток воды ощущался уже довольно сильно. Из водопроводных кранов лезла какая-то тина пополам с хлором вместо воды. Мы умывались, набрав горсть этой мути, и злились на обитателей «ванного ряда», когда те устраивали себе ванны. Правда, это случалось довольно редко.
Судьба приберегала для нас свой последний удар и нанесла его как раз накануне того дня, когда должны были приехать гости. Ночью было на редкость холодно и главный трубопровод замерз. Утром из наших кранов совсем ничего не текло.
А как же мы будем мыть посуду после нашего званого обеда?..
Днем, часов около двенадцати, я уже совсем было собралась тушить мясо на двадцать персон, как вдруг ко мне ворвалась одна из наших дам в совершенно растерзанном виде и объявила, что гости отменяются! В Фуллер-Лодж нет воды, нельзя даже напоить гостей чаем!
Но в конце концов гостей позвали. И как раз к тому времени, когда поспело мое тушеное мясо. После нескольких часов возбужденных разговоров и самых противоречивых предложений мы наконец пришли к героическому решению пойти с ведрами на шоссе к грузовикам, которые уже поехали за водой на Рио-Гранде и должны вот-вот вернуться. Дороти Мак-Киббен весь день висела на прямом проводе с Лос-Аламосом и передавала истомившимся от ожидания сантафеанцам наши переменчивые решения. Наконец она вручила им пропуска.
Прием прошел как нельзя более успешно. Гости досыта насладились всеми достопримечательностями запретного холма. А мы, лос-аламосские дамы, испытывали чувство гордости оттого, что, не щадя себя, с честью вышли из положения.
До того как были приняты решительные меры, чтобы обеспечить лос-аламосцев водой, жизнь на участке вышла из колеи. Матери рыдали над грудами нестираных пеленок; в муниципалитете раздавались гневные выкрики по адресу военных властей; кое-кто даже отказался работать и уехал. Вскоре военные власти организовали бесперебойный подвоз воды на грузовиках. Воду возили круглосуточно вверх на участок с Рио-Гранде. В течение нескольких месяцев грузовики доставляли ежедневно сотни тысяч галлонов воды, и бухгалтерия усердно высчитывала, во сколько обходится каждый галлон.
Но еще до того, как все это случилось, и до того как нам разрешили пригласить гостей, война кончилась, завершившись чудовищным взрывом двух атомных бомб, сброшенных на Японию!
23 глава
Конец войне!
Джиния Пайерлс, которая всегда ухитрялась узнавать все, что бы ни случилось, раньше других жен, примчалась ко мне с этим известием утром седьмого августа. Было, наверно, половина одиннадцатого, и я возилась в кухне, потому что летом, во время детских каникул, я не ходила на работу. И вот я услыхала, как Джиния мчится к нам снизу. Ее топот, от которого содрогалась вся лестница, выдавал ее смятение.
— Нашу штуку сбросили на Японию! — крикнула она, еще с порога. — Трумэн только что объявил! Десять минут тому назад по радио передавали на Техплощадке! Экстренное сообщение!
Она влетела ко мне в кухню и остановилась, раскинув свои большие руки ладонями вверх, ее карие глаза сверкали, красные губы раскрылись.
«Нашу штуку…» — так она сказала. Даже в этот самый день, наутро после Хиросимы, мы, жены ученых, еще не совсем понимали, что Лос-Аламос готовил атомные бомбы.
Мы с Джинией включили радио и стали слушать. Тайна бомбы кончилась, тайны больше не существовало — и теперь обо всякой секретности можно было позабыть.
— Повторяем слова президента Трумэна. — говорил диктор. — Первая атомная бомба… по силе взрыва равна двадцати тысячам тонн тринитротолуола…
Как глупо, что я до сих пор не могла догадаться! Ведь столько раз слышала довольно прозрачные намеки. В 1939 году при мне говорили, что цепная реакция теоретически возможна. В 1941 году жена одного физика дала мне роман Никольсона про какой-то дипломатический инцидент, связанный со взрывом атомной бомбы. В 1943 году Эмилио Сегре, как-то приехав к нам в Чикаго, приветствовал меня загадочной фразой: